Неизвестный друг

1

Трагическая судьба Лермонтова волновала передовых русских людей со дня гибели поэта в 1841 году. Еще когда Белинский вставил в рецензию на второе издание "Героя нашего времени" замаскированный некролог его автора, он старался передать свои впечатления о личных встречах с поэтом. В 1845 году редакция передового популярного издания для юношества призывала современников "собрать хотя некоторые сведения для будущей биографии Лермонтова..." которые "до сих пор... еще никем не были печатно собраны". Попытка самой "Библиотеки для воспитания" дать элементарную биографическую справку о поэте потерпела неудачу. "Перед стихотворениями Лермонтова, - значится в редакционной заметке, - следовал краткий очерк его жизни; но в ожидании более полных сведений, которые в скором времени должны быть доставлены, редакция отложила его до следующей книжки"^*. Однако ни в одном из выпусков "Библиотеки для воспитания" очерк жизни поэта так и не появился. И когда через четырнадцать лет, в 1859 году, В. Стоюнин выпустил сборник "Русская лирическая поэзия для девиц", он вынужден был повторить слова своих предшественников: "Лермонтов умер в 1841 году, не имея и тридцати лет от роду. Биография его до сих пор никем не написана, а потому и обстоятельства его жизни нам очень мало известны"^**.

^* (Библиотека для воспитания, 1845, отд. 1, ч. II, с. 1 - 11)

^** (Русская лирическая поэзия для девиц. Ред. Вл. Стоюнина. СПб., 1859, с. 190)

Избранные стихотворения Лермонтова и отрывки из "Героя нашего времени" помещались в хрестоматиях с начала 1840-х годов, сочинения его все время переиздавались. В любом учебнике русской словесности Лермонтову уделялось значительное место. Поэма "Демон" "обошла всю Россию в неисчислимом множестве списков" и была "известна всем от мала до велика наизусть"^*. Вся русская литература 40-х и 50-х годов прошла под знаком

^* (Русское слово, 1860, № 5, отд. II, с. 56)

Лермонтова, так же как Пушкина и Гоголя, стихи Лермонтова стали уже пародироваться, - а никто не мог еще указать, в каком году поэт родился!

За все время царствования Николая I в русской печати появилось только несколько скупых упоминаний о личности Лермонтова. В 1853 году в газете "Кавказ" были приведены пустые россказни неизвестного казначея одного из четырех полков, где служил Лермонтов^*. Эта заметка была тотчас перепечатана в "Московских ведомостях" и в том же году использована в "Справочном энциклопедическом словаре"^**. Русский читатель должен был довольствоваться пошлым сравнением внешности Лермонтова с портретом Печорина и отголосками ходячих анекдотов о поэте. Другими материалами редактор "Энциклопедического словаря" А. Старчевский не располагал.

^* (Кавказ, 1853, № 47. Ср.: Русский архив, 1893, № II, с. 380)

^** (Московские ведомости, 1953, 13 июня, № 71; Справочный энциклопедический словарь, издающийся под редакцией А. Старчевского, т. VII (Л - Map). Прибавление. СПб., 1853)

Для того чтобы сказать что-либо о жизни Лермонтова, русским литераторам приходилось прибегать к уловкам. Так, в журнале "Пантеон" в том же 1853 году, в отделе "Петербургский вестник", корреспондент совершил, по его словам, "арабский скачок" к Невскому проспекту от "прелестей мирного деревенского быта" Пензенской губернии. Он привел письмо своего приятеля, помещика тех мест, который описывал могилу "автора лучшего романа русского и многих превосходных стихотворений". Степной житель, так верно оценивший прозу Лермонтова, писал петербургскому хроникеру: "Село Тарханы в последние годы приобрело известность, и часто бывает убрана свежими цветами гробница поэта. .. Грустно на безвременной его могиле, но отрадно внимание, которое оказывают его памяти и высокому дарованию... даже безграмотные крестьяне смутно понимают, что их барин был чем-то, писал что-то хорошее..."^* Далее он привел несколько, правда очень неточных, сведений о рождении и детстве Лермонтова. Но кому пришло бы в голову искать данные о покойном писателе в многословном фельетоне петербургского журналиста? "У нас нет не только биографии, но даже какого-нибудь известия о жизни Лермонтова, а между тем 15 июля будет пятнадцать лет, как он умер!" - восклицал рецензент "С.-Петербургских ведомостей" в 1856 году^**.

^* (Пантеон, 1853, № 9, с. 37-38)

^** (С.-Петербургские ведомости, 1856, 16 июня)

И все же среди литераторов 50-х годов был один, который очень осторожно намекал в печати, что ему хорошо известны подробности последнего года жизни Лермонтова на Кавказе, а следовательно, и его гибели. Литератор этот был Александр Васильевич Дружинин. Еще в 1852 году в январской книжке "Библиотеки для чтения" он так же незаметно, как фельетонист "Пантеона", вставил в свое очередное (XXV) "Письмо иногороднего подписчика о русской журналистике" набросок психологического портрета Лермонтова.

"Во время моей последней поездки, - писал он, - я познакомился с одним человеком, который коротко знал и любил покойного Лермонтова, странствовал и сражался вместе с ним, следил за всеми событиями его жизни ч хранит о нем самое поэтическое, нежное воспоминание. Характер знаменитого нашего поэта хорошо известен, но немногие из русских читателей знают, что Лермонтов, при всей своей раздражительности и резкости, был истинно предан малому числу своих друзей, а в обращении с ними был полон женской деликатности и юношеской горячности. Оттого-то до сих пор в отдаленных краях России вы еще встретите людей, которые говорят о нем со слезами на глазах и хранят вещи, ему принадлежавшие, более чем драгоценность. С одним из таких людей меня свела судьба на короткое время, и я провел много приятных часов, слушая подробности о жизни, делах и понятиях человека, о котором я имел во многих отношениях самое превратное понятие"^*.

^* (Библиотека для чтения, 1852, № 1, с. 119-120. Ср.: Дружинин А. В. Полн. собр. соч., т. VI. СПб., 1865, с. 564)

Неизвестный друг и сослуживец великого поэта повстречался Дружинину в Пятигорске, в тех самых местах, где ровно за десять лет до того раздался выстрел Мартынова. "Преданность моего знакомца памяти Лермонтова была беспредельна", - говорит Дружинин. Критик рассказывает далее, что его приятель, сохранявший в 1851 году "всю молодость духа и всю гибкость воображения", долго жил на Кавказе "и понимал произведения Лермонтова так, как немногие их понимают: он мог рассказать происхождение почти каждого из стихотворений, событие, подавшее к нему повод, расположение духа, с которым автор "Пророка" брался за перо..."

Если неназванный друг Лермонтова мог говорить о событиях, которые, по его мнению, повлияли на создание предсмертных стихотворений поэта, то он мог рассказать Дружинину и о последнем трагическом событии - о том, при каких обстоятельствах Лермонтов был убит. Но в дореформенной печати нельзя было писать не только о подробностях дуэли поэта с Мартыновым, но и о самом факте дуэли. Естественно, что на заметку Дружинина не последовало никаких откликов. Даже в полемической статье, напечатанной в "Москвитянине" по поводу XXV "Письма иногороднего подписчика", имя Лермонтова не было упомянуто^*.

^* (Москвитянин, 1852, № 3, отд. V, с. 93)

Между тем кавказская встреча произвела на Дружинина сильнейшее впечатление. В своем неизданном дневнике он снова и снова возвращается к этому эпизоду. В отдельной заметке, где для памяти отмечены "светлые дни" его жизни, Дружинин упоминает "вид Кавказских гор с Елисаветинской галереи", "дом на Пятигорском бульваре"^*. А в подневных записях раскрывается, что воспоминание, оставшееся у него от посещения Пятигорска, связано было с "обожаемой памятью" Лермонтова^**. "А я думал обдумать простенькую повесть о Нардзане. Неужели же этот лунный свет... и снеговые горы, и ночи в парке, и Нардзан, и Лермонтов... и вся обстановка моя два года тому назад не сложатся, наконец, во что-нибудь стройное?"^*** - пишет он 7 июля 1853 года. На следующий день он сокрушенно признается в своем бессилии: "Начал легенду о Нардзане (увы, в который раз) и уже на первом листе отклонился от простоты". Повесть, однако, была закончена Дружининым и напечатана в некрасовском "Современнике" в 1854 году под названием "Легенда о Кислых водах". О Лермонтове там не было ни слова

^* (ЦГАЛИ, ф. 168, оп. 1, № 108, л. 86об).

^** (Там же, № 53, л. 2)

^*** (Там же, № 103, л. 92)

Историки литературы единодушно отводят этой повести одно из скромных мест в творчестве автора "Полиньки Сакс". Но первые страницы "Легенды" остались ненапечатанными. А в этом неизданном "Вступлении" Дружинин снова упоминает о свидании с другом поэта, описывая свою ночную поездку из Пятигорска в Кисловодск. На "Кислых водах" он бродит возле дома Дворянского собрания, знакомого нам по "Герою нашего времени"; здесь опять открыта "ресторация" Найтаки, у которого служит "самый смышленый из его буфетчиков", старожил Кавказского края, видавший на своем веку много интересного и не раз подававший форелей "покойному Михаилу Юрьевичу". Автор охвачен особенным настроением: им владеет "только одно воспоминание, одно стремление и один порыв душевный к человеку давно умершему", никогда им не виденному. "Я не мог думать ни о чем и ни о ком, - пишет рассказчик, - кроме Лермонтова, к которому еще за день не чувствовал, казалось, ничего, кроме заслуженного уважения по поводу его литературных достоинств... Образ Лермонтова, в тот еще день виденный мною на портрете, срисованном с усопшего и хранившемся как святыня у одного из его ближайших товарищей, возникал передо мной с ясностью почти фантастической. Я видел, ясно видел у грота, прославленного гением Лермонтова, - это загорелое и бледное лицо с отпечатком предсмертного страдания и какой-то таинственной неразгаданной мысли..."

Дружинин подчеркивает, что именно встреча с другом Лермонтова вызвала у него особенный порыв отчаяния из-за гибели поэта. С редкой для него экзальтацией Дружинин пишет: "Зачем люди, его окружавшие, - думал я с ребяческим ожесточением, - не ценили и не лелеяли поэта, не сознавали его величия, не становились грудью между ним и горем, между ним и опасностью! Умереть за великого поэта не лучше ли, чем жить целое столетие? .."^*

^* (См. примеч. 11)

Дружинин описывает первый день, вернее, первую ночь своего пребывания в Кисловодске в 1851 году. В последующие дни (мы знаем об этом по его напечатанной переписке) он стал бывать в доме, где "собирались разные кавказские герои"^*. Не от них ли он слышал новые рассказы о Лермонтове, упомянутые им мимоходом в другом "Письме иногороднего подписчика", в 1854 году? В этом фельетоне критик утверждал, что память о Лермонтове "до того свежа на Кавказе, что сотни сведений о его жизни придут к биографу сами, по первому востребованию"^**. Есть основания думать, что Дружинин не случайно встретился с двоюродным дядей Лермонтова, у которого поэт жил несколько дней в Пятигорске в последний приезд на воды. По крайней мере, в лаконичных заметках Дружинина записана фамилия этого родственника Лермонтова: "Хастатов"^***. В заметке, озаглавленной "Места", Дружинин записывает: "Имение Вадков- ского... дом Хлюпина..." Эти фамилии тоже имеют отношение к Лермонтову. Один из Вадковских, Иван Яковлевич, учился вместе с Лермонтовым в университетском пансионе, а командиром Тенгинского пехотного полка в то время, когда там служил Лермонтов, был полковник С. И. Хлюпин (правда, в 1851 году его уже не было в живых). Что касается записи "Участь книг в Пятигорске", стоящей непосредственно перед пометой "Хастатов", то она наводит на мысль, что речь идет о книгах Лермонтова, оставшихся после его смерти. Нельзя также пройти мимо одной из "Заметок без цели", лаконичные записи которой, возможно, относятся к Мартынову: "Benediction des poignards (благословение кинжалов). Перовский. Стрельба в цель с триумфом. Черкеска"^****. "Благословение кинжалов" напоминает о насмешках Лермонтова над двумя кинжалами, которые носил Мартынов. "Стрельба в цель с триумфом" заставляет вспомнить о неправдоподобных уверениях Мартынова, что он не умел стрелять и впервые на дуэли с Лермонтовым держал в руках пистолет. "Черкеска" - согласно ряду материалов, сразу после дуэли Мартынов послал слугу за своей черкеской, оставленной им на месте поединк

^* (Ахматова Е. Н. Знакомство с А. В. Дружининым. - Русская мысль, 1891, № 12, с. 135)а

^** (Дружинин А. В. Поли. собр. соч., т. VI, 1865, с. 762).

^*** (ЦГАЛИ, ф. 168, оп. 1, N° 109, л. 2)

^**** (Там же, л. 3)

Видимо, после пятигорской встречи Дружинин решил серьезно заняться подготовкой жизнеописания великого поэта. "Всякий из литераторов поставил бы себе в честь составить более или менее полную биографию Лермонтова",- писал он в анонимной рецензии на третье смирдинское издание сочинений писателя в 1852 году^*.

^* (Библиотека для чтения, 1852, № 8, отд. VI, с. 69. Принадлежность этой неподписанной рецензии А. В. Дружинину установлена мною)

2

Казалось бы, весь круг интересов критика способствовал этому намерению. В своих статьях он постоянно восхищался разработанностью биографического жанра у англичан, призывал русскую публику хранить и собирать материалы об отечественных литераторах, мечтал о том времени, когда "по поводу самого второстепенного писателя у нас будет писаться по десятку биографий и монографий"^*. Он и сам составил биографический очерк малоизвестного литератора А. П. Степанова - отца популярного карикатуриста. Перу Дружинина принадлежат несколько компиляций из биографических трудов английских исторических писателей о знаменитых европейских государственных деятелях. А воспоминания Дружинина о П. А. Федотове до сих пор считаются исследователями русского искусства одним из самых значительных и достоверных источников для биографии художника. Но работа Дружинина по сбору материалов для подготовки жизнеописания Лермонтова оставалась скрытой.

^* (См. примеч. 15, с. 431)

Не выступил критик с рассказами о любимом поэте и тогда, когда после окончания Крымской войны в русских журналах стали мелькать кое-какие воспоминания о Лермонтове. Это были чрезвычайно скудные материалы, и Дружинин мог назвать их "имеющими значение" только после молчания, окружавшего личность Лермонтова во время царствования Николая I. Убожество их особенно бросалось в глаза после того, как в 1855 - 1856 годах вышли из печати два капитальных труда, справедливо оцененных критикой как литературные события: "Материалы для биографии А. С. Пушкина" П. В. Анненкова и книга П. А. Кулиша "Записки о жизни Н. В. Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем". Стала очевидной необходимость подготовки серьезной биографии Лермонтова, хотя речь пока могла идти только о предварительном собирании материалов. Обладая достоверными сведениями о Лермонтове, Дружинин, несомненно, мог бы внести большой вклад в правильную разработку его биографии. Но споры о "пушкинском" и "гоголевском" направлениях в русской литературе разгорелись, как известно, именно вокруг книги Анненкова о Пушкине. Дружинину, яростно защищавшему позиции "эстетической критики", было не время выступать со своими сообщениями о Лермонтове: его толкование творчества и особенно биографии поэта не укладывалось в рамки провозглашенной "эстетами" теории "чистого искусства".

В полемику об истоках лермонтовского байронизма, завязавшуюся в русских журналах в конце 1850-х годов, Дружинин тоже не вмешался, хотя он был признанным знатоком английской литературы. Но в I860 году вышло в свет новое издание сочинений Лермонтова под редакцией С. С. Дудышкина. Вводная статья редактора к первому тому (цензурное разрешение 6 марта)^* была посвящена не традиционному биографическому очерку издаваемого писателя, а истории русского байронизма. При этом С. С. Дудышкин отказывал в самостоятельном значении центральным произведениям Лермонтова. Образы "Печориных, Арбениных, Демонов" были, по его словам, обязаны своим рождением только "отвлеченному идеалу" поэзии Байрона.

^* (ЦГАЛИ, ф. 168, оп. 1, № 93)

Дружинин был наконец задет за живое. В анонимной заметке, напечатанной в сентябрьской книжке "Библиотеки для чтения", он протестовал против отсутствия в новом издании биографии Лермонтова: "Мы очень хорошо знаем, что для подробного жизнеописания еще не пришло время, - но краткий очерк жизни Лермонтова уже возможен, а по журналам нашим разбросано некоторое количество воспоминаний и заметок о Лермонтове, имеющих значение и хотя отчасти знакомящих нас с оригинальною, причудливою, загадочною личностью человека, в котором, как было сказано когда-то, может быть, Россия лишилась своего Байрона"^*.

^* (Литературная летопись. - Библиотека для чтения, 1860, № 9, с. 6. Принадлежность этой неподписанной заметки А. В. Дружинину установлена И. В. Гербелем (Дружинин А. В. Полн. собр. соч., т. И, 1865, с. 596))

Дружинин обещал читателям после выхода второго тома "представить полную и подробную рецензию" на все издание. Вскоре второй том поступил в продажу (цензурное разрешение 29 ноября), но среди многочисленных печатных откликов на новое собрание сочинений Лермонтова рецензии Дружинина мы не находим.

Между тем в его архиве нами обнаружена черновая рукопись этой ненапечатанной рецензии. Несмотря на то, что она осталась незаконченной, она представляет большой интерес, так как в ней содержатся ценные сведения о жизни и гибели Лермонтова.

В этой рукописи Дружинин прежде всего останавливается на Байроне, но не на поэзии Байрона, а на самой личности ее творца. Ярко выраженное сочувствие его демократическим идеалам, восхваление политической деятельности поэта, боровшегося за свободу Греции, сравнение Байрона с Гарибальди совершенно неожиданны в статье критика, известного своей враждебностью к прогрессивному общественному движению.

Если восстановить зачеркнутые места, мы увидим, что, говоря о Байроне, Дружинин иносказательно говорит и о русском поэте. "Корень этого основного и постоянного элемента байронических песен, - пишет Дружинин, - заключался в энергичной натуре певца, предназначенной властвовать над людьми и только в последние годы его жизни отыскавшей свое прямое предназначение. До сближения Байрона с итальянскими патриотами жажда власти жила в нем как сила без применения, кидавшаяся во все стороны, по временам попадавшая на прямую дорогу (речь о страданиях работников в Палате лордов), но сбиваемая с нее неудачами, несвоевременностью попыток и событиями бурной жизни". Сопоставим эту характеристику политического властолюбия Байрона с тем, что пишет Дружинин о властолюбии Лермонтова,- и мы убедимся, что автор и в нем видел потенциального политического деятеля. "...По натуре своей [предназначенный властвовать над людьми]^* горделивый, сосредоточенный, и сверх того, кроме гения, отличавшийся силой характера,- наш поэт был честолюбив и [горд] скрытен. Эти качества с годами нашли бы себе применение и выяснились бы в нечто стройно-определенное..." Видимо, Дружинин, много раз подчеркивающий в своей статье, что последний год жизни Лермонтова на Кавказе известен ему с достаточной полнотой, намекает на какую-то политическую тенденцию в поведении поэта. Основанием для уверенных заключений Дружинина служили, как говорилось, рассказы кавказских офицеров.

^* (В квадратные скобки заключены слова, зачеркнутые Дружининым)

Рецензия Дружинина дает ответ на вопрос, какого рода сведения о гибели Лермонтова так взволновали его в Пятигорске в 1851 году.

Прямо поведать об этом читателям Дружинин не мог: подробности эти были таковы, что и в 1860 году о них так же нельзя было говорить, как и при жизни Николая I. Вот почему Дружинин не напечатал своего вступления к "Легенде", где он упоминал о пятигорской встрече с другом Лермонтова, вот почему описание знаменательного свидания стоило ему такого труда. В новонайденной рукописи изложение рассказа знакомца Дружинина оборвано; автор оставил в рукописи две пустые страницы, намереваясь заполнить их позже. Но он так и не решился это сделать и зачеркнул весь эпизод. "Как ни хотелось бы и нам поделиться с публикою запасом сведений о службе Лермонтова на Кавказе, - историей его кончины, рассказанной нам на самом ее театре с большими подробностями,- мы хорошо знаем, что для таких подробностей и сведений не пришло еще время", - пишет Дружинин. Но, опытный журналист, сделавший себе имя критика в годы самого тяжелого цензурного гнета, Дружинин умел лавировать. Ничего не рассказав, он сказал много.

В то время как во второй книжке "Современника" 1861 года И. И. Панаев легкомысленно заявлял, что Лермонтов "должен был кончить так трагически: не Мартынов), так кто-нибудь другой убил бы его"^*, а Боденштедт, со слов М. П. Глебова, уверял, что дуэль произошла из-за сестры Мартынова^**, - у Дружинина в столе хранилась отложенная рукопись, где он намеревался рассказать подробности о дуэли. Рецензия его полна нераскрытых намеков. Нам остается только попытаться их расшифровать.

^* (Воспоминания, с. 233.)

^** (Там же, с. 288)

Автор отказывается признать дуэль Мартынова с Лермонтовым честным поединком. Он указывает на моральных виновников убийства, дает понять, что были негодяи, которые ждали смерти Лермонтова, проклинает секундантов.

"Безвременная насильственная смерть заканчивает всю эту великолепную картину, невольная злоба наполняет душу нашу, - злоба на общество, не сумевшее оградить своего певца, злоба на презренные орудия его гибели, злоба на мерзавцев, осмелившихся ей радоваться или холодно встречать весть, скорбную для отечества. И только после долгого озлобления, после долгих уверений самого себя в невозвратимости утраты дух наш успокаивается. Мы принимаем то, что дано нам, снова дивимся песням безвременно погибшего юноши и, проклиная лиц, допустивших его погибель, - все-таки с гордостью убеждаемся, что "не бездарна та природа, не погиб еще тот край", где при стечении самых неблагоприятных случайностей, при полной неспособности общества ценить людей, его возвеличивающих, - все еще появляются личности, подобные поэту Лермонтову".

Не совсем понятно, почему Дружинин употребляет множественное число, говоря о непосредственных "орудиях гибели" Лермонтова.

Прежде всего приходит в голову упорный слух о посторонних свидетелях, присутствовавших на самом месте поединка, - слух, столь волновавший воображение позднейших биографов Лермонтова. Основываясь на этих слухах, П. А. Висковатов писал в 80-х годах: "В дело вмешались и посторонние люди, как, например, Дорохов, участвовавший на 14 поединках. Для людей, подобных ему, а тогда в кавказском офицерстве их было много, дуэль представляла приятное препровождение времени, щекотавшее нервы и нарушавшее единообразие жизни и пополнявшее отсутствие интересов"^*. При этом Висковатов ставил Дорохова в один ряд с представителями власти, которые (биограф Лермонтова это понимал) толкали поэта к гибели.

^* (Висковатов, с. 418)

Казалось бы, разгадка фразы Дружинина о "презренных орудиях" гибели Лермонтова найдена: косвенным виновником трагического исхода дуэли называли Дорохова. Но все дело в том, что подробные рассказы об убийстве Лермонтова Дружинин слышал в Пятигорске именно от Дорохова! Ибо человек, который хранил самое нежное воспоминание о Лермонтове, знал наизусть каждую его строчку, берег как святыню его портрет и говорил о погибшем друге со слезами на глазах, - оказался известным начальником "беззаветной команды", знаменитым бретером Руфином Дороховым. В этом легко убедиться, познакомившись с вычеркнутым отрывком из черновой рукописи.

"Между всеми теми, которых мы в разное время вызывали на сообщение нам воспоминаний о поэте, мы помним только одного человека, говорившего о нем охотно, с полной лю6оеью, с решительным презрением к слухам о дурных сторонах частной жизни поэта, - но и он все-таки решительно отказался набросать хотя несколько заметок о своем покойном друге, отговариваясь ленью и служебными делами. Мы должны прибавить, что последняя причина была уважительна, наш приятель собирался в экспедицию, где и положил свою голову. Дружеские отношения его к Лермонтову были несомненны. За день до своего выступления из города П(ятигор)ска, где мы сошлись случайно, - он, укладываясь в поход, показывал нам мелкие вещицы, принадлежавшие Лермонтову, свой альбом с несколькими шуточными стихами поэта, портрет, снятый с него в день смерти, и большую тетрадь в кожаном переплете, наполненную рисунками (Лермонтов рисовал очень бойко и недурно). Картинки карандашом изображали по большей части сцены кавказской жизни, стычки линейных казаков с татарами и т. д. Кой-где между ними были еще стихи - отрывки из известных уже произведений, да опять шуточные двустишия и четверостишия, относящиеся к каким-то неизвестным лицам и не имеющие другого значения^*.

^* (Местонахождение "дороховского" альбома Лермонтова, так же как и альбома самого Дорохова с рисунками и шуточными стихами поэта, должно будет еще служить предметом специальных разысканий)

Так как, пользуясь правами рецензента, мы намерены передать читателям кое-что из устных рассказов приятеля Лермонтова, то не мешает предварительно сказать два слова о том, какого рода человек был сам рассказчик. Он считался храбрым и отличным кавказским офицером, носил имя, известное в русской военной истории; и, подобно Лермонтову, страстно любил кавказский край, хотя брошен был туда не по своей воле. Чин у него был небольшой, хотя на лицо мой знакомый казался очень стар и издержан, - товарищи его были в больших чинах, и сам он не отстал бы от них, если б в разное время не подвергался разжалованию в рядовые (два или три раза, - об этом спрашивать казалось неловко). Должен признаться, что знакомец наш, обладая множеством достоинств, храбрый как лев, умный и приятный в сношениях, - был все- таки человеком из породы, которая странна и даже невозможна в наше время, из породы удальцов, воспетых Денисом Давыдовым и памятных, по преданию, во многих полках легкой кавалерии. Живи он в двенадцатом году, при широкой дороге для военного разгула и дисциплине, ослабленной необходимостью, его прославляли бы как рубаку, и, может быть, за самые шалости его не взыскивалось бы со строгостью, но при мире и тишине дела шли иначе. Молодость его прошла в постоянных бурях, шалостях и невзгодах, с годами все это стало реже, но иногда возобновлялось с великой необузданностью. Но, помимо этих периодических отклонений от общепринятой стези, Д-в был человеком умным, занимательным и вполне достойным заслужить привязанность такого лица, как Лермонтов. Во все время пребывания поэта на Кавказе приятели видались очень часто, делали вместе экспедиции и вместе веселились на водах. С годами,- когда п