Лермонтов и двор

1

Отзыв "высочайшего" цензора Пушкина о "Герое нашего времени" поражает тем, что он содержится не в официальной бумаге, а в частной переписке царя с царицей. Уже одно это показывает, как изменилось положение поэта в столице императорской России. При дворе стали уделять больше внимания литературе.

После знаменитого письма В. А. Жуковского к отцу Пушкина, после усилий некоторых друзей поэта представить его верноподданным и смиренным христианином, отношение двора к покойному резко изменилось. Бросились к его сочинениям. Этот перелом наглядно иллюстрируется письмом А. И. Тургенева к П. А. Вяземскому, посланным из Киссингена 4 августа 1837 года и описывающим встречи с великой княгиней Марией Павловной. "Я узнал (между нами), - пишет он, - что великая княгиня Мария Павловна была очень предубеждена против Пушкина и, следовательно, сначала не очень жалела о нем, но, кажется, письмо Жуковского к отцу и мои разговоры о нем, особенно анекдот о стихах после холеры^*, переменили мнение. Теперь она и сочинения его и Современник выписывает"^**. Такие же свидетельства имеются в переписке В. А. Жуковского и П. А. Плетнева - воспитателей царских детей.

^* (Речь идет о стихотворении Пушкина "Герой", сопоставляемом современниками с рассказами о бесстрашном поведении Николая I в Москве во время холеры)

^** (Литературное наследство, 1952, № 58, с. 148)

"Я получила новое издание Пушкина, - пишет великая княжна Мария Николаевна 22 июня 1838 года В. А. Жуковскому, - только три тома. Я с наслаждением его читаю; нет, наслаждение не слово avec recueillement! avec onction!^* нет. и то не то! да вы понимаете!"^**. Как видим, молоденькая Мария Николаевна "примиряется" с Пушкиным, так же как и Мария Павловна Веймарская.

^* (С самоуглублением! с благоговением! (фр.))

^** (Русский архив, 1895, N°. 8, с. 429)

Планомерную пропаганду творчества великого поэта взял на себя "русский чтец во дворце" П. А. Плетнев. "Вчера, - пишет он наследнику 26 мая 1837 года, - во время урока у Марии Николаевны изволила присутствовать императрица. Ее величеству угодно было приказать мне прочесть несколько из "Цыган" Пушкина". 28 мая он сообщает, что "у в. к. Марии Николаевны мы говорили много о Пушкине и читали из него. Государыня изволила читать наизусть некоторые места из поэмы "Цыганы". В Петергофе "государыня изволила спросить меня, привез ли я "Полтаву", которую теперь и читает", - отмечает он в следующем письме к наследнику 4 июня 1837 года^*.

^* (ЦГАОР, ф. 678, on. 1, № 831, л. боб., 7, 7об)

Так русская императрица стала впервые знакомиться с теми поэмами Пушкина, звуки которых, как вспоминал Белинский, еще за десять лет до того доносились из каждого растворенного окна в уездном городе Чембаре^*.

^* (Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. I. М., Изд-во АН СССР, 1953, с. 72)

Когда после замужества Марии Николаевны (июль 1839 года) ее занятия русским языком прекратились, императрица продолжала посещать уроки своей второй дочери, Ольги. Плетнев читает лирику Пушкина, "Дубровского", "Капитанскую дочку", "Медного всадника", "Езерского" - "с разными присказками". Высокие слушательницы, уподобляясь Юлию Цезарю, исполняют одновременно два или три дела. Внимая чтению, они рисуют или, болтая, позируют художникам, а в одно подобное литературное утро царице даже приносят новорожденную внучку.

Примерно в то же время императрица заинтересовалась автором "Смерти поэта". В начале января 1839 года В. А. Соллогуб писал В. Ф. Одоевскому: "Императрица просила стихи Лермонтова, которые Вы взяли у меня, чтобы списать, и которые, что более соответствует моему, чем Вашему обычаю, Вы мне не вернули"^*.

^* (Заборова Р. Б. Лермонтов и Соллогуб. - Труды Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, т. V (8). Л., 1958, с. 191)

По какому поводу беседовала Александра Федоровна с Соллогубом о стихах Лермонтова, остается еще неясным. Но мы располагаем ее ненапечатанными дневником и перепиской. Имя Соллогуба упоминается императрицей в эти же дни, но в другой связи. "На днях я была на маскированном балу у Энгельгардта, - пишет она сыну- наследнику 12 января 1839 года. - Я очень веселилась, интригуя Головина^*, молодого Салагуба, Апони и т. д. и т. д. Было переполнено и в самом деле очень весело"^**. Эта же маскарадная ночь описана в дневнике подробнее: "9 января... к Сесиль (Фредерике), там нашли Вишнякову, Труб(ецкую), Катр(ин). После приятного ужина в четырехместной карете в маскарад. Как интересно! Салагуб, Головин, Апони, - объяснялась с Перовским, судорога в ноге прошла..."^*** Возможно, что именно этот маскарад и дал повод для разговора о Лермонтове с одним из его друзей. Это тем более вероятно, что, описывая 3 февраля свой следующий маскарадный выезд, императрица упоминает друзей поэта - А. А. Столыпина-Монго, А. П. Шувалова, А. Карамзина.

^* (Головин - престарелый царедворец, поэтому его фамилию императрица иронически подчеркивает)

^** (ЦГАОР, ф. 678, оп. 1, № 736, л. 162об. Перевод с фр)

^*** (Там же, ф. 672, oп. 1, № 415. Перевод с нем)

"Вечером Софи Б(обринская), Перовский в кабинете. После 11-ти в карете С(офи) под маской и (в костюме) летучей мыши с Лили, Трубецкой в маскарад. Атаковала Монго и Шувалова, Карамзин, Трубецкой...", а 8 февраля отмечен разговор о Лермонтове с В. А. Перовским в Петергофе:

февраля: "...Читала с Катр(ин) до ¹/₂ 9. Н(икс) лихорадит. .. Перовский (нрзб.) о Демоне".

февраля: "Н(икс) нездоров, я велела пригласить Арендта, вместе читали, завтракать к Шамбо, назад в ландо одни. Н(икса) мучил сплин. Мишель обедал у меня, Н(икс) нет. Вечером чтение Перовского"^*.

^* (Там же, № 416, л. 1а, 1аоб., 2об. Перевод с нем)

Смысл этих лаконичных заметок расшифровывается в записке императрицы к Бобринской, очевидно написанной 10 февраля 1839 года:

"Вчера я завтракала у Шамбо, сегодня мы отправились в церковь, сани играли большую роль, вечером - русская поэма Лермонтова Демон в чтении Перовского, что придавало еще большее очарование этой поэзии.- Я люблю его голос, всегда немного взволнованный и как бы запинающийся от чувства.

Об этом у нас был разговор в вашей карете в маскарадную ночь, вы знаете"^*.

^* (Там же, ф. 851, oп. 1, № 16, л. ПОоб. Перевод с фр)

Таким образом, чтение "Демона" во дворце было связано с маскарадными выездами императрицы, где она забавлялась, окруженная приятелями Лермонтова - Монго-Столыпиным, Шуваловым, А. Карамзиным.

Эти новые факты проливают свет на два эпизода биографин Лермонтова, имеющие важное значение для творческой истории "Демона" и стихотворения "1-е января".

А. П. Шан-Гирей писал: "Один из членов царствующей фамилии пожелал прочесть "Демона", ходившего в то время по рукам, в списках, более или менее искаженных. Лермонтов принялся за эту поэму в четвертый раз, обделал ее окончательно, отдал переписать каллиграфически и, по одобрении к печати цензурой, препроводил по назначению"^*.

^* (Воспоминания, с. 44)

Шан-Гирей связывал этот эпизод с пребыванием Лермонтова в Петербурге зимой 1838-1839 годов. При этом он добавлял, что после этого "Демон" больше не переделывался. Но существовала другая версия, до недавнего времени фигурировавшая во всех советских изданиях сочинений Лермонтова. Там указывалось, что чтение "Демона" при дворе состоялось в приезд поэта в Петербург в 1841 году в отпуск и поэма была прослушана при дворе наследника. Так когда же Лермонтов переделывал "Демона" в последний раз?

Основанием для второй версии служит рассказ родственника Лермонтова, Д. А. Столыпина (младшего брата Монго), дошедший до нас в передаче П. К. Мартьянова. Выступив с новыми материалами о поэте уже после А. П. Шан-Гирея, Мартьянов писал: "Между тем, некоторые высокие особы из императорской фамилии пожелали ознакомиться с поэмой, и поэт еще раз занялся пересмотром ее, изменил (...) отдал исправленную поэму переписать каллиграфу и переписанный список представил через генерал-адъютанта А. И. Философова (...) В данном случае "Демон" получил окончательную обработку и засим никаким дальнейшим изменениям не подвергался"^*.

^* (Мартьянов П. К. Дела и люди века, т. II, 1893, с. 124-125)

Нетрудно заметить, что Мартьянов попросту повторяет рассказ А. П. Шан-Гирея, механически присоединив к нему сведения Д. А. Столыпина о посредничестве А. И. Философова в 1841 году. При этом Столыпин указывал, что Философов, одним из первых издавший в 1856 году полного "Демона" в Карлсруэ, печатал его с копии, представленной им ко двору в 1841 году. Когда же в 1939 году список "Демона" действительно был обнаружен А. Н. Михайловой в архиве Философовых, версия Мартьянова была предпочтена учеными всем другим.

В архиве Философовых была найдена не только копия "Демона", но и переписка по этому поводу. Выяснилось, что перед отъездом в 1856 году в Карлсруэ Философов получил список "Демона" от гофмаршала Александра II В. Д. Олсуфьева. В бытность нового царя еще наследником престола Олсуфьев как гофмейстер его двора ведал библиотекой и архивом Александра Николаевича. Отсюда и появилась уверенность, что чтение "Демона" происходило при дворе наследника и, как утверждал Мартьянов, в 1841 году^*.

^* (Михайлова А. Н. Последняя редакция "Демона". - Литературное наследство, 1948, № 45-46)

Тем не менее в новых исследованиях о правильном тексте и творческой истории "Демона" этот вывод решительно оспаривался. Изучая многочисленные дореволюционные бесцензурные издания "Демона", сличая рукописи и варианты и анализируя идейное содержание последних редакций поэмы, два исследователя, Д. А. Гиреев и Т. А. Иванова, независимо один от другого пришли к одинаковому выводу. Оба настаивали на том, что Лермонтов в последний раз переделывал "Демона" в период, указанный Шан-Гиреем, то есть в 1838 году. Правильным текстом, по мнению этих исследователей, нужно считать редакцию, законченную 8 сентября 1838 года. Переделки же, внесенные Лермонтовым в "придворную" редакцию, нужно приводить в вариантах, так как, не вытекая из идейных и художественных соображений, они были сделаны под давлением внешних обстоятельств^*.

^* (См.: Гиреев Д. А. Поэма М. Ю. Лермонтова "Демон". Творческая история и текстологический анализ. Северо-Осетинское книжное изд-во, 1958; Иванова Т. А. Что говорят рукописи и книги (об основном тексте "Демона"), - Научные доклады высшей школы. Филологические науки, 1963, № 2, с. 176-186)

При этом Д. А. Гиреев обратил особое внимание на дату, проставленную на "философовском", так называемом придворном, списке "Демона": там указано, что поэма была закончена "4 декабря 1838 года". Почему же Лермонтов переделывал "Демона" в это время, если ко двору он должен был представить свою поэму лишь в 1841 году? Решив, что "философовский список является только копией "придворного" списка, указанные исследователи не имели возможности объяснить, чем были вызваны коренные существенные изменения поэмы 4 декабря 1838 года. Разные догадки не решали вопроса. И только теперь мы нашли фактическое обоснование новейшим взглядам на творческую историю "Демона".

Достоверно узнав, что В. А. Перовский прочел "Демона" во дворце 8 и 9 февраля 1839 года, мы понимаем, что в это-то время и были сделаны Лермонтовым последние переделки поэмы для представления "одному из членов царствующей фамилии", не названному А. П. Шан-Гиреем, но оказавшемуся императрицей Александрой Федоровной. Совершенно очевидно, что два раза изменять идейное содержание "Демона" для представления ко двору Лермонтов не мог. И, таким образом, окончание его работы над своей любимой поэмой надо отнести к концу 1838 года, как и указывал Шан-Гирей^*.

^* (Этот наш вывод подтвердился новонайденным списком "Демона" 1839 г. и другими материалами, собранными и проанализированными Э. Э. Найдичем (см. его статью "Последняя редакция "Демона" в журнале "Русская литература", 1971, № 1, с. 72-78). Выяснилось также, что 7 марта 1839 г. Лермонтов сдал рукопись "Демона" в цензуру и получил одобрение (см. статью В. Э. Вацуро о цензурной истории "Демона" в кн.: М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Л., Наука, 1979, с. 310-314))

Но почему же копия "придворного" списка хранилась в бумагах наследника? Ответ на этот вопрос мы находим во второй дате, вынесенной на титульный лист "философовского" списка с левой стороны, внизу: "13 сентября 1841 года". До сих пор значение ее оставалось неразгаданным: в это время Лермонтова не было уже в живых. Но мы скоро убедимся, что смерть поэта вызвала новый прилив интереса к его сочинениям при дворе. Очевидно, это коснулось и наследника. Естественно, что он обратился за рукописью к воспитателю младших царских детей, родственнику Лермонтова А. И. Философову, естественно, что тот должен был для этого разыскать ту "придворную" копию, которая была уже представлена императрице в феврале 1839 года. Пока список был отыскан, пока его переписали, настало 13 сентября.

Таким образом, при дворе было два чтения "Демона" - одно при жизни Лермонтова, другое после его смерти.

2

Как мы видели, разговоры императрицы с Соллогубом и Перовским о ненапечатанных стихах Лермонтова были каким-то образом связаны с ее маскарадными забавами. Известно, что в жизнеописаниях поэта большое место занимает некий маскарадный эпизод. Теперь его следует пересмотреть в свете новых данных.

Ссылаясь на устные рассказы бывшего редактора "Отечественных записок" А. А. Краевского и того же В. А. Соллогуба, П. А. Висковатов писал:

"На маскарадах и балах Дворянского собрания, в то время только входивших в моду, присутствовали не только представители высшего общества, но часто и члены царской фамилии. В Дворянском собрании под новый 1840 год собралось блестящее общество. Особенное внимание обращали на себя две дамы, одна в голубом, другая в розовом домино. Это были две сестры, и хотя было известно, кто они такие, то все же уважали их инкогнито и окружали почтением. Они-то, вероятно, тоже заинтересованные молодым поэтом и пользуясь свободой маскарада, проходя мимо него, что-то сказали ему. Не подавая вида, что ему известно, кто задел его словом, дерзкий на язык Михаил Юрьевич не оставался в долгу. Он даже прошелся с пышными домино, смущенно поспешившими искать убежища. Выходка молодого офицера была для них совершенно неожиданной и казалась им до невероятия дерзновенною. Поведение Лермонтова, само по себе невинное, являлось нарушением этикета, но обратить па это внимание и придать значение оказалось неудобным. Это значило бы предать гласности то, что прошло незамеченным для большинства публики. Но когда в "Отечественных записках" появилось стихотворение "Первое января", многие выражения в нем показались непозволительными"^*.

^* (Висковатов, с. 315)

Согласно этому рассказу, между маскарадной ночью и стихотворением "Как часто, пестрою толпою окружен..." прошло всего две недели: стихотворение было напечатано уже в первой книге "Отечественных записок" 1840 года (цензурное разрешение 14 января). Возникает недоумение. Если новогодний инцидент был таким острым, как бы мог решиться Лермонтов отдать в журнал, а Краевский напечатать стихотворение с авторским посвящением "1-е января", в котором заключались такие строки:

Когда касаются холодных рук моих 
С небрежной смелостью красавиц городских
Давно бестрепетные руки...

Если согласиться с Висковатовым, что это был непосредственный ответ на маскарадную шутку "августейших" дам, такие стихи были бы уж слишком смелыми.

Между тем Тургенев-писатель задолго до Висковатова тоже утверждал в 1869 году в своих "Литературных и житейских воспоминаниях", что он наблюдал Лермонтова на маскараде Дворянского собрания под Новый 1840 год. И он тоже связывал этот бал со стихами Лермонтова "1-е января", хотя, естественно, ни словом не намекнул на инцидент с "высочайшими" домино. "Лермонтова я тоже видел всего два раза, - писал Тургенев, - в доме одной знатной петербургской дамы княгини Ш(аховск)ой и несколько дней спустя, на маскараде в Благородном собрании под Новый 1840 год... ему не давали покоя, беспрестанно приставали к нему, брали его за руки; одна маска сменялась другою, а он почти не сходил с места и молча слушал их писк, поочередно обращая на них свои сумрачные глаза. Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице его прекрасное выражение поэтического творчества. Быть может, ему приходили в голову те стихи..." Далее Тургенев цитирует приведенные выше строки о городских красавицах^*.

^* (Воспоминания, с. 228-229)

Тургенев высоко ценил это стихотворение, полностью принял на веру апокрифический рассказ о новогоднем инциденте, легшем в его основу, и в своих воспоминаниях приурочил запомнившуюся ему встречу с Лермонтовым в маскараде к 31 декабря. Еще раньше на связь между новогодним балом и стихотворением "Как часто, пестрою толпою окружен..." указал А. В. Дружинин. Называя эти стихи "бессмертной элегией", он утверждал в 1860 году, что она была "задумана на бале, дописана в невольном уединении"^*. По этому намеку выходит, что Лермонтов был арестован за новогодний инцидент и прямо с гауптвахты прислал Краевскому для опубликования стихотворение с его гневным заключением:

^* (Там же, с. 382)

О, как мне хочется смутить веселость их
И дерзко бросить им в глаза железный стих, 
Облитый горечью и злостью!

Это было бы безрассудством, граничащим с пустым удальством.

Очевидно, в основу всех этих рассказов лег какой-то подлинный факт биографии Лермонтова, постепенно обраставший вымышленными подробностями.

Все эти противоречия заставляют нас проверить точность рассказа Висковатова.

Обращаемся к тогдашним петербургским газетам, в которых регулярно печатались извещения о публичных балах и маскарадах в Дворянском собрании и Большом Каменном театре. Полезные для нас сведения содержатся также в рукописном камер-фурьерском журнале, где отмечалось по часам ежедневное времяпрепровождение царя и царицы. Что же выяснилось? В зимний сезон 1839 -1840 годов в Дворянском собрании вообще не было новогоднего маскарада. Был устроен "великолеп ньтй", по словам "С.-Петербургских ведомостей", некостюмированный бал при стечении полутора тысяч гостей. Среди них "высокие" посетители - царь, наследник престола, царский брат и муж старшей дочери Николая I герцог Лейхтенбергский. Женская часть царской семьи не упомянута. Это парадное новогоднее торжество состоялось в Дворянском собрании 30 декабря 1839 года^*. Следовательно, стихотворение, помеченное датой "1-е января", не могло явиться непосредственным откликом на этот официальный праздник, а тем более не могло быть связано с маскарадным инцидентом, так как бал 30 декабря не был костюмированным.

^* (С.-Петербургские ведомости, 1840, 4 января)

Первый публичный маскарад Дворянского собрания в этом сезоне был устроен вскоре после Нового года - 9 января 1840 года^*. Но эта дата уже не может иметь отношения к стихотворению Лермонтова, написанному 1 января.

^* (См.: Северная пчела, 1840, 4 января: "В здешнем Дворянском собрании 9-го сего января имеет быть маскарад, входящий в число шести балов, в течение года положенных. Члены имеют приезд по своим годовым билетам, при входе предъявляемым; билеты же для гостей, по запискам членов постоянных, равно и следующие сим членам для дам их семейств, те и другие именные, можно получать в конторе Собрания от бухгалтера ежедневно от двенадцати до трех часов утра и от восьми до двенадцати часов вечера". Этот маскарадный бал был четвертым из шести, назначаемых ежегодно. Второй бал, так же как и третий, не маскарадный (30 декабря), состоялся 21 декабря; следовательно, И. С. Тургенев не мог видеть Лермонтова под Новый 1840 год ни на одном маскараде Дворянского собрания)

В газетных отчетах о новогоднем бале 30 декабря обращает на себя внимание отсутствие на этом бале императрицы и царских дочерей. Это не случайно. Тут мы должны распутать еще одно недоразумение.

Ввиду того, что Висковатов сообщил о столкновении Лермонтова с "двумя сестрами", принадлежавшими к царской семье, а Мария Николаевна "заказала" Соллогубу повесть, высмеивающую светское значение поэта, было принято считать, что под "розовым и голубым домино" скрывались старшие дочери Николая I - Мария и Ольга^*. Но мы должны отказаться от этой версии, познакомившись ближе с обстановкой тех лет. Мария Николаевна в июле 1839 года вышла замуж за герцога Максимилиана Лейхтенбергского и вскоре перестала выезжать в публичные собрания. Она ждала ребенка и 28 марта 1840 года родила дочь. Ясно, что она не могла появиться в домино на маскараде под Новый 1840 год. Ольга Николаевна, находившаяся еще под надзором придворных учителей и воспитательниц, была в конце 1839 года тяжело больна много недель. Опасались за ее жизнь. Только 8 декабря миновал кризис, и врачи объявили о начале выздоровления^**. После этого дня Ольга Николаевна даже заново училась ходить, как она пишет сама в своих позднейших воспоминаниях^***. Следовательно, предположение о столкновении Лермонтова с царскими дочерьми отпадает.

^* (Мои статьи "Подлая расправа" (Известия, 1939, 14 октября) и "К вопросу о дуэли Лермонтова" (Альманах. Год XXII, № 16, 1940) отменяются с выходом данной книги (1 и 2 издания))

^** (ЦГАОР, ф. 632, oп. 1, № 17, л. 2-3)

^*** (Сон юности. Записки дочери императора Николая I вел. княгини Ольги Николаевны. Париж, 1963, с. 113-116)

Между тем публичный новогодний маскарад все-таки был в Петербурге в 1840 году, но не в Дворянском собрании, а в Большом Каменном театре. На этот маскарад указал ряд советских исследователей после того, как в первом издании книги "Судьба Лермонтова" мною было сообщено об отсутствии новогоднего маскарада в Дворянском собрании. Но в театре маскарад был устроен не под Новый год, как ошибочно утверждали упомянутые исследователи^*, а уже в новом году, в ночь с 1 на 2 января. Костюмированные балы в Большом театре начинались обычно после окончания спектаклей, в 11 часов 30 минут вечера. Вся знать съезжалась после полуночи. В частности, читаем в камер-фурьерском журнале, что 1 января 1840 года царь выехал "в возке" из дворца в Большой театр уже в "50 минут 12-го часа", а вернулся во дворец в "55 минут 2-го часа пополуночи"^**, то есть под утро 2-го. На этом маскараде с ним опять были наследник и великий князь Михаил Павлович. Все это позволило некоторым авторам прийти к выводу, что стихотворение Лермонтова было адресовано не "розовому и голубому" домино, а самому царю и его близким. Но Лермонтов не мог бы его написать ранее 2-го января, а ведь не случайно он поставил над своим стихотворением дату "1-е января". Поэтому для установления прямой связи между маскарадом в Большом театре и стихотворением Лермонтова требуется уж слишком большая натяжка.

^* (См.: Яшин М. История гибели Пушкина. Л., Нева, 1969, №4, с. 180; Лермонтов М. Ю. Собр. соч. в 4-х томах. Вступительная статья и примеч. И. Андроникова, т. 1. М., Художественная литература, 1975, с. 531-532; Найдич Э. Э. Избранное самим поэтом...- Русская литература, 1976, № 3, с. 71)

^** (ЦГИА, ф. 516, оп. 120/2322, № 151, л. 16об)

Мало того. Состав платных маскарадов, устраиваемых театральной дирекцией, был гораздо пестрее, чем в Дворянском собрании, куда по именным членским билетам съезжалась отборная публика^*. Недаром в повести Соллогуба "Большой свет", вышедшей в 1840 году, о разношерстной публике маскарадов в Большом театре говорится так: "Много здесь женщин и первого сословия, и второстепенных сословий, и таких, которые ни к какому сословию не принадлежат". Рядом с этой характеристикой строки Лермонтова о бестрепетных руках городских красавиц не выглядят оскорбительными, если сопоставлять их с театральным маскарадом в ночь с 1 на 2 января.

^* (См. примеч. 18)

В советской научной литературе было высказано еще одно предположение: дата "1-е января", выставленная Лермонтовым, ничего не означает. Он, мол, просто хотел отметить начало года^*. Но такие намерения более свойственны бухгалтеру, чем поэту. Мы знаем в раннем творчестве Лермонтова восемь стихотворений, где дата играет большую роль, являясь заглавием. Из них только три посвящены внешним событиям: "10 июля" - политическому, а "7 августа" и "28 сентября" - любовным встречам. Остальные отражают события внутренней жизни поэта - день душевной омраченности, или обостренного видения природы, или озарения глубокой мыслью. Таков философский монолог "1831-го июня 11 дня" ("Моя душа, я помню, с детских лет..."). Вернее всего, день 1 января тоже был важен Лермонтову внутренним наполнением. Остальное - доделали сочувствующие читатели и политические недоброжелатели.

^* (Теребенина Р. Е. Записи о Пушкине... и других писателях в дневнике П. Д. Дурново. - В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, т. VIII. Л., Наука, 1978, с. 270-271)

Все это заставляет нас попытаться установить, где же встречал Новый год Лермонтов, и проверить, действительно ли в стихотворении "Как часто, пестрою толпою окружен..." описан маскарадный бал.

По первому вопросу мы не располагаем прямыми материалами, но существуют косвенные, достаточно веские. Так, 3 января 1840 года П. А. Вяземский писал из Петербурга за границу жене и больной дочери: "Новый год встретили мы, разумеется, у Карамзиных. Пили шампанское за себя и за вас, а я вместе с шампанским проглотил несколько слез. После отправились мы к Одоевскому, там пунш и чернильный народ, между прочим и редактор полицейских ведомостей. В Новый год был бал у Баранта, вчера раут у Разумовских, сегодня бал у Юсуповых... вчера от раута Разумовских (нрзб.) маленький раутик к Валуевым"^*.

^* (ЦГАЛИ, ф. 195, on. 1, № 3271, л. 120- 120об)

Возможно, что встреча Нового года у Карамзиных и В. Ф. Одоевского не прошла без Лермонтова, завсегдатая этих двух дружественных ему домов. Мы не можем быть уверенными, что поэт посетил все перечисленные Вяземским святочные светские собрания, но в том, что он был на новогоднем балу в французском посольстве, нас уверяет, как уже говорилось, исследователь, пользовавшийся семейным архивом Барантов. Это был блестящий фешенебельный бал, конечно не маскарадный, на который в 5 часов дня приехали ненадолго императрица и наследник^*. Можно ли считать "1-е января" прямым откликом на этот бал?