О кавказском окружении Лермонтова (по материалам альбома А. А. Капнист) (И. С. Чистова)

В 1866 г. на рождество А. А. Капнист, внучка известного поэта и драматурга В. В. Капниста и дочь декабриста А. В. Капниста, получила в подарок от Н. И. Лорера альбом, содержавший сделанные его рукой списки литературных произведений и копии писем его товарищей-соузников, выдержки из его собственных воспоминаний, а также ряд других записей. Этот альбом¹ подробно описал автор исследования о живописном наследии Николая Бестужева И. С. Зильберштейн, которого заинтересовал обнаруженный им в альбоме материал о Н. А. Бестужеве-литераторе - рассказ "Похороны" (1829).² Таким образом альбом А. А. Капнист был введен в научный оборот и зафиксирован как один из документов, связанных с историей декабристского движения.

¹ (Альбом, подаренный Капнист, гр. Александре Алексеевне. (Списки я выписки стихотворений, писем декабристов, своих воспоминаний, изречений и др. материалов 1825-1860 гг.). Рус, франц., нем., англ. я;. Рукою Н. И. Лорера.- ГБЛ, 59.16.)

² (См. предисловие И. С. Зпльберштейна к его публикация рассказа "Похороны" (Литературное наследство, т. 60, кн. 1. М., 1956, с. 171-173).)

Между тем значение этого альбома как мемуарного источника гораздо шире. Весьма интересный материал найдет в нем, например, биограф Лермонтова - имя поэта достаточно часто встречается на страницах альбома, подаренного А. А. Капнист. Эти упоминания, в большинстве своем уже известные по печатному тексту "Записок" Н. И. Лорера,¹ вновь обращают па себя внимание: их контекстуальный анализ, осмысление в системе прочих альбомных записей заставляют пересмотреть некоторые принятые точки зрения, в частности иначе оценить ранее опубликованные воспоминания Лорера о Лермонтове - один из важнейших источников, на основе которых могут быть решены вопросы об отношении декабристов к Лермонтову, об их восприятии личности поэта нового поколения, которое пришло на смену "героям начала века".

¹ (Лоpep Н. И. Записки декабриста. М., 1931, с. 241-262.)

"С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился, - читаем в воспоминаниях Лорера. - Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных, теплых, умевших во всех, фазисах своей жизни сохранить благодатный пламень сердца, живое сочувствие ко всему высокому, прекрасному, а говоря с Лермонтовым, он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я дол* жен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил мое душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства. До сих пор не могу отдать себе отчета, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно".¹

¹ (Лоpep Н. И. Записки декабриста. М., 1931, с. 241.)

Современное представление об отношении декабристов к Лермонтову имеет в основе своей приведенное здесь суждение, несколько "поправленное" позднейшим выступлением в печати М. А. Назимова, назвавшего Лермонтова "нашим знаменитым поэтом, успевшим, еще в молодых летах, проявить столько пытливого, наблюдательного ума, оставить столько драгоценных произведений своего поэтического творчества"; заявление Назимова было сделано от имени тех, кто "близко знал и любил Лермонтова". Назимов объяснил и происхождение "холодности, желчности и раздражительности" поэта, так неприятно поразивших Лорера: "В сарказмах его слышалась скорбь души, возмущенной пошлостью современной ему великосветской жизни и страхом неизбежного влияния этой пошлости на прочие слои общества".¹

¹ (Голос, 1875, 25 февр., № 56.- Подробнее об этом см. в статье Л. Ивановой "Лермонтов и декабрист М. А. Назимов" (Литературное наследство, т. 58. М.-Л., 1952, с. 431-440).)

Так писал Назимов в 1875 г. А почти десятью годами раньше сам Н. И. Лорер, говоря условно, дал повод отказаться от однозначной интерпретации его отношения к Лермонтову, проявившегося в нарисованном им портрете поэта. Параллельно с "Записками" создавалась еще одна рукопись - альбом, предназначенный в подарок А. А. Капнист.

Известный по опубликованным "Запискам" этюд о первом знакомстве Лорера с Лермонтовым естественно занял и в нем свое место - так же как и содержащие описание лета на кавказских водах в 1841 г. прочие отрывки воспоминаний. Разночтения с текстом "Записок" настолько незначительны, что нет необходимости специально на них останавливаться. Текстуально страницы воспоминаний о Лермонтове в "Записках" и в альбоме почти полностью идентичны, но читатель, знакомый с каждым из этих источников в целом, непременно воспринимает одну и ту же заключенную в них информацию по-разному.

В первом случае рассказ о встрече с Лермонтовым оказывается в контексте, по отношению к нему совершенно нейтральном (описание военных действий, в которых принимал участие Лорер, его кавказских встреч и знакомств), и потому восприятие его определяется исключительно самим материалом рассказа: Лермонтов не понравился Лореру, им было трудно понять друг друга, они расстались с тем же ощущением отчужденности, которое возникло сразу, с первой минуты их знакомства.

Иначе воспринимается тот же текст в альбоме Капнист. Альбомная запись, зафиксировавшая встречу Лорера с Лермонтовым, позволяет поставить этот эпизод в связь с другими упоминаниями о поэте - представление об отношении мемуариста к Лермонтову, таким образом, складывается из ряда моментов и, естественно, оказывается в значительной степени более сложным. С одной стороны, Лорер признается в том, как неприятно поразил его молодой человек в форме Тенгинского полка - образом мыслей, стремлением эпатировать собеседника, язвительным и колким остроумием. С другой стороны, Лорер делает Лермонтова наряду с декабристами, и в первую очередь А. И. Одоевским, одним из героев памятного альбома; "лермонтовский сюжет" входит в число тех наиболее значительных и дорогих Лореру отрывков, которые он отбирает для записи в альбом - подарок его юной приятельнице.

Альбом Капнист не только демонстрирует самое доброе отношение Лорера к Лермонтову-человеку и, что особенно важно, его понимание исторического места Лермонтова-поэта;¹ он также показывает, как Лорер пришел к этому. Мемуарист записывает в альбом стихи, прозу, письма своих товарищей-декабристов, людей, дорогих ему и духовно близких. И здесь же - Лермонтов, который вполне входит в этот круг. Лермонтов и Одоевский, Лермонтов и Лихарев, Лермонтов и Дмитревский - такие связи возникают естественно, листы альбома фиксируют моменты биографии этих людей, запечатлевшие пересечение их судеб. Лорер видит Лермонтова как бы сквозь призму взаимоотношений поэта с его, Лорера, духовными единомышленниками. Очевидно, именно это обстоятельство главным образом и помогло Лореру вполне осознать истинный масштаб личности своего младшего современника.

¹ (В тексте "Записок" на этот счет есть только одна строка: "Со смертью Лермонтова отечество наше лишилось славного поэта, который мог бы заменить нам отчасти покойного А. С. Пушкина" (с. 262). Однако не она определяет общий тон отрывка, посвященного встречам Лорера с Лермонтовым; на передний план в кем выступает эпизод, повествующий о первом знакомстве мемуариста с поэтом, картины шумных светских развлечений, непременным участником которых был Лермонтов.)

Попробуем показать это на нескольких конкретных примерах.

А. И. Одоевский

А. И. Одоевский - центральная фигура альбома А. А. Каппист. Уже в посвящении использовано стихотворение поэта "Пусть нежной думой - жизни цветом".¹ Далее Лорер записывает одно за другим стихотворения "В странах, где сочны лозы виноградные", "Ты знаешь их, кого я так любил", "На смерть П. П. Коновницына", "Два образа", "Далекий путь", экспромт "Звучит вся жизнь, как звонкий смех".

¹ (И. С. Зильберштейн считает автором этого стихотворения самого" Н. И. Лорера (Литературное наследство, т. 60, кн. 1, с. 172-173). Между тем, как убедительно доказал М. А. Брискман, Н. И. Лорер использовал стихотворение Одоевского, текст которого получил, по всей вероятности, от А. Е. Розена (см. об этом: Одоевский А. И. Поли. собр. стихотворений. Л., 1958, с. 231-232 (Библиотека поэта. Большая серия)).)

На л. 7 Лорер приводит обращенное к нему письмо А. Е. Розена (1840) -ответ на его сообщение о болезни и смерти Одоевского. "Наш милый поэт" - так называет Одоевского Розен.

Прозаический отрывок на л. 42-44 озаглавлен "Воспоминание об А. И. Одоевском". Он известен по печатному тексту "Записок" Лорера, но в несколько иной редакции.

Отличия альбомного варианта от текста как журнальной публикации, так и отдельного издания "Записок" не слишком велики, но оказываются чрезвычайно существенными в контексте наших наблюдений об отношении автора альбома (выразившего общее мнение своих товарищей по изгнанию) к личности Одоевского: "Лодка с Одоевским отчалила от парохода, я долго следил: за его белой фуражкой, мы махали платками, и пароход наш пыхтел и, шумя колесами, скоро повернул за мыс, и мы наглядно расстались с нашим добрым, милым товарищем. Думал ли я, что это было последнее с ним свидание в здешнем пасмурном мире! Прощай, мой достойный друг!¹ На другой день мы были в Тамани и наняли с М. М. Нарышкиным в двух верстах от станицы² (на Кавказе деревни называются станицами) хорошенькую и покойную квартиру с садом у казачьего офицера <...>. Я блаженствовал³ после трудной последней нашей экспедиции. Сколько раз мы оба повторяли, почему нет с нами славного, любезного Одоевского, которого мы так много любили... Кавказская лихорадка через несколько дней после нашего отъезда и прощания на берегу моря сразила его!., и болезнь не уступила всем стараниям медиков!.. Говорят, что, когда Одоевский лежал уже на столе, готовый, на прекрасном лице его вдруг выступил пот...".⁴

¹ (Курсивом выделены строки, отсутствующие в печатном тексте "Записок".)

² (В печатном варианте - станции.)

³ (Далее в печатном тексте: в этом far niente, но Нарышкин начал скучать по своей жене, которая жила на Кавказской линии, в Прочном Окоп" (Лорер Н. И. Записки декабриста, с. 233).)

⁴ (ГБЛ, 59.16, л. 42 об,-43 об.)

Поэтическими строками, посвященными Одоевскому, Лорер предполагал закончить альбом: "Оканчивая мои выписки, заключаю их (...стихами) в память к<нязя> А. И. Одоевского!".¹

¹ (ГБЛ, 59.16, л. 77 об.- Впоследствии Лорер изменил свое намерение: после заключительных стихов в память Одоевского следует "Прибавление" - "Воспоминание Петропавловской крепости" и "Очерки Кавказа".)

Главным героем декабристского альбома Одоевский становится не случайно. По словам А. П. Беляева, декабристы видели в нем "не только поэта, но <...> даже великого поэта",¹ способного "совершить труд на славу России".²

¹ (Беляев А. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. 1805-1850. СПб., 1882, с. 205.)

² (Розен А. Е. Записки декабриста. Лейпциг, 1870, с. 364.)

"Звучные и прекрасные стихи Одоевского, относящиеся к нашему положению, - писал Н. В. Басаргин, - согласные с нашими мнениями, с нашею любовью к отечеству... Одоевский так верно, так прекрасно высказал тогда общие наши чувства".¹ Декабристы - авторы мемуаров непременно включали в свое повествование поэтические строки, принадлежавшие Одоевскому, - "стихи нашего незабвенного А. И. Одоевского" (Беляев), "прекрасные стихи покойного товарища нашего поэта Одоевского", "не считаю нескромностию украсить ими (стихами Одоевского. - И. Ч.) мои воспоминания" (Басаргин) и т. д.

¹ (Басаргин Н. В. Записки. Пг., 1917, с. 119, 120.)

Чрезвычайно существенно также и то, что в восприятии декабристов именно Одоевский¹ как творческая личность, как поэт-каторжанин явился символом характерного для декабристской поэзии (после 1825 г.) литературного образа поэта-узника, поэта-изгнанника.² Здесь происходило приблизительно то же, что и в более замкнутом и цельном кружке московских любомудров: реальный облик рано погибшего Д. В. Веневитинова стал для его товарищей воплощением созданного их воображением идеального образа юного поэта-романтика.

¹ (А. Е. Розен упоминает и других поэтов декабристской каторги - Н. С. Бобрищева-Пушкина, В. П. Ивашева и др.)

² (См.: Гинзбург Л. О лирике. Изд. 2-е Л., 1974, с. 138.)

Так же как литературные соратники Веневитинова, принимавшие ближайшее участие в создании сборника 1829 г., друзья Одоевского считали своим непременным долгом познакомить читателя с поэтическими опытами этого, по словам В. К. Кюхельбекера, "человека с богатой, теплой душой",¹ сохранить для потомства все, что было написано им в суровые годы сибирской каторги. По свидетельству современников, стихи Одоевского, никогда не записывавшего и не собиравшего своих творений, "уцелели благодаря товарищам его, декабристам Назимову и барону Розену".² "Дорожу каждым словом его", - писал А. Е. Розен,³ составитель первого полного собрания его произведений, известного сборника 1883 г.⁴

¹ (См.: Отчет императорской Публичной библиотеки за 1893 г. СПб., 1896, При лож., с. 70 (письмо В. К. Кюхельбекера к В. Ф. Одоевскому от 3 мая 1845 г.).)

² (Голос, 1881, 4 (16) апр., № 94.)

³ (Рус. старина, 1870, № 11, с. 526.)

⁴ (Поли. собр. стихотворений кн. А. И. Одоевского (декабриста). Собр. бар. А. Е. Розен. СПб., 1883.- История этого издания частично освещена в письмах А. Е. Розена к М. А. Назимову, опубликованных Г. Дейчем в журнале "Русская литература" (1962, № 2, с. 163-167).)

В 1839 г. в двенадцатом номере "Отечественных записок" появляется стихотворение Лермонтова, посвященное памяти Одоевского. Знакомство с этим "печальным посланием",¹ в котором вполне проявились дружеская привязанность его автора к Одоевскому, благоговейное отношение к его памяти, оказалось, по всей вероятности, одним из наиболее существенных моментов, обусловивших "признание" Лермонтова в декабристской среде. Одоевский как бы "открыл" Лермонтова декабристам. Этот внешне "холодный, желчный, раздражительный" человек обнаружил необыкновенную душевную тонкость, удивительную способность понять и силою своего поэтического гения передать в прекрасных стихах облик незабвенного поэта-декабриста. По словам Розена, стихотворение Лермонтова "имеет великое достоинство в описании характера одного из добрейших и честнейших его товарищей. Оно превосходно изображает чистоту его души, спокойствие духа, скорбь не о своих страданиях, но о страданиях человека".²

¹ (Лермонтов встретился с Лорером через полгода после того, как стихотворение "Памяти А. И. О<доевско>го" появилось в печати - но Лорер в это время с ним еще не знаком: "Я тогда еще ничего не знал про Лермонтова, да и он в то время не печатал, кажется, ничего замечательного" (Лорер П. И. Записки декабриста, с. 241). Первая публикация стихотворения осталась не замеченной не только Лорером: Розен в письме к Лореру, датированном 1840, г., сообщал, что только недавно прочел "печальное послание Лермонтова Одоевскому" (ГБЛ, 59. 16, л. 7).)

² (См.: Поли. собр. стихотворений кн. А. И. Одоевского..., с. 13.- Ср. отзыв Михаила Бестужева: "Памяти А. И О<доевско>го" - "превосходные стихи, внушенные ему (Лермонтову. - И, Ч.) над изголовьем умирающего Одоевского" (Воспоминания Бестужевых. Ред., статья и коммент. М. К. Азадовского. М.- Л., 1951, с. 301). Здесь уместно напомнить и отзыв о посвященных Одоевскому стихах Лермонтова, принадлежавший автору литературного обозрения "Голоса": "...можно с уверенностью сказать, что если имя его немного известно публике, то только благодаря знаменитому стихотворению Лермонтова, посвященному его памяти"; "Лермонтов оставил нам лучшую характеристику поэта в своем стихотворении" ("Голос", 1881, 4 (16) апр., № 94). Заметим, что названная статья в "Голосе" была встречена декабристом Розеном с горячим одобрением (см. указанную выше публикацию Г. Дейча). )

Именно в контексте размышлений об Одоевском впервые появляется в альбоме имя Лермонтова - в упомянутом выше письме Розена к Лореру. Это письмо не опубликовано, за исключением нескольких строк, использованных М. А. Брискманом в комментарии к стихотворению Одоевского "Умирающий художник".¹

¹ (См.: Одоевский А. И. Поли. собр. стихотворении, с. 212.)

Приводим полный текст письма:

"Если Вы, почтенный Н<иколай> П<вапович>, не получаете моих писем, то пеняйте только на себя, па данные Вами адресы. На каждое письмо Ваше отвечаю с удовольствием; и как не благодарить Вас за Ваше постоянное участие ко всему, что относится до моего семейства и за подробные известия о кавказских наших товарищах и славных подвигах!

Благодарю Вас еще за извещение о последних днях и похоронах нашего милого поэта Одоевского! Недавно читал печальное послание Лермонтова Одоевскому!¹ Вы помните надгробную, написанную самим поэтом в Чите во время работы нашей; но тогда он не думал покоиться на скале Черного моря, а, вероятии, в степи бурятской. Вот она:

¹ (Розену был известен не только печатный вариант стихотворения "Памяти А. И. О<доевско>го", по и текст чернового автографа: в подготовленном им издании стихотворении Одоевского (1883) помещено посвященное поэту-декабристу лермонтовское стихотворение, шестнадцатая строка в котором читается в соответствии с черновым автографом - "И свет не пощадил, и бог не спас!" (в тексте прижизненных публикации: "11 свет не пощадил - и рок не спас!").)

 Глас песни, мною недопетой, 
 Не дозвучит в земных струнах, 
 И я - в нетления одетый... 
 Ее дослышу в небесах. 
 Но на земле, где в чистый пламень 
 Огня души я не излил, 
 Я умер весь.. . И грубый камень 
 Обычный кров немых могил 
 На череп мой остывший ляжет 
 И соплеменнику не скажет, 
 Что рано выпала из рук 
 Едва настроенная лира, 
 И не успел я в стройный звук 
 Излить красу и стройность мира. 
 (Г. Чита, 1827)

А. Одоевский

Часто ли вспоминаете Курган? Оттуда получаю вести и о Вас - дом все еще не продан, сад осиротел; никто не становится на столбики к окну. Все прошло - но оставило приятные воспоминания.

Что делает М. С.? От Волконского получил подарок - вожжи, сплетенные из рыбных жил; они живут там покойно. Мои дети все Вам посылаем миллион любезности и т. д.".¹

¹ (ГБЛ, 59.16, л. 7.)

Письмо Розена безусловно интересно во многих отношениях; по прежде всего обратимся к содержащемуся в нем упоминанию вмени Лермонтова. Розен сообщает о том, что прочитал лермонтовские стихи об Одоевском; они вызывают в его памяти стихотворение "Умирающий художник" - "надгробную" песнь, написанную Одоевским самому себе, - именно так комментировали друзья поэта его посвящение Д. В. Веневитинову. Вдохновенный юноша поэт умирает с недопетой песней на устах; мотив безвременной гибели художника - центральный в стихотворении Одоевского, предчувствовавшего свой ранний конец,¹ звучит уже в первой строфе лермонтовского послания:

¹ (Декабрист Л. Н. Беляев, процитировавший в своих воспоминаниях несколько строк стихотворения "Умирающий, художник", комментировал его следующим образом: "...сбылось то. что он (Одоевский. И. Ч.) как бы предсказал, написав еще в Чите в своем стихотворении под заглавием "Предчувствие"" (Беляев А. Воспомипания декабриста h пережитом и перечувствованном..., с. 413).)

 Болезнь его сразила, и с собой 
 В могилу он унес летучий рой 
 Еще незрелых, темных вдохновений, 
 Обманутых надежд и горьких сожалений! (2, 131)

Характерно, что возникшая в сознании Розена связь между стихотворениями Одоевского и Лермонтова "закрепляется" на страницах памятного альбома: Лорер как бы следует мысли Розена; так, в конце альбома вновь появляется имя Лермонтова, его стихи, посвященные памяти погибшего друга, "правдивые и прекрасные".¹

¹ (ГБЛ, 59.16, л. 44.)

Очевидно, записывая эти стихи, Лорер думал и о судьбе их автора; ранняя смерть поэта естественно ассоциировалась у него с трагической гибелью Одоевского, Пушкина, Грибоедова. Лорер вводит Лермонтова в круг безвременно погибших русских поэтов, с именами которых связывалось его представление об истинной, высокой поэзии: "А. И. Одоевский скончался на 37 годе своей жизни, Пушкину было 37 лет. Грибоедову 37 и Лермонтову было 37 лет...".¹ Эта краткая запись, которою Лорер заканчивал свой очерк об Одоевском (она отсутствует в печатном тексте "Записок"), -иитог размышлений о печальной участи его гениальных современников, чья жизнь оборвалась в самом расцвете их дарований.

¹ (ГБЛ, 59.16, л. 44.- Указывая возраст Лермонтова и Грибоедова, Лорер допускает явную описку.)

В. Н. Лихарев

Еще один кавказский знакомый Лермонтова - декабрист В. Н. Лихарев, по слонам Лорера, - "замечательнейший человек своего времени". Лорер посвятил Лихареву несколько страниц в своих воспоминаниях: "Он (Лихарев И. Ч.) был выпущен из школы колонновожатых, основанной Муравьевым, в генеральный штаб и при арестовании его, как члена общества, состоял при графе. Витте. Он отлично знал четыре языка и говорил и писал на них одинаково свободно, так что мог занять место первого секретаря при любом посольстве. Доброта души его была несравненна. Он всегда готов был не только делиться, но, что [труднее], отдавать свое последнее". Лорер подробно рассказывает об обстоятельствах смерти Лихарева, убитого горцами в Валерикском сражении: "Ожесточенная толпа горцев изрубила труп так скоро, что солдаты не поспели на выручку останков товарища-солдата... Подобною смертью погиб бесследно и Александр Бестужев".¹

¹ (Лорер Н. И. Записки декабриста, с. 255-256.)

Лихарев погиб на глазах у Лермонтова. Горская пуля настигла его уже в конце сражения, в момент разговора с Лермонтовым о Канте и Гегеле,- "оба приятеля шли рука об руку <...> часто, в жару спора, неосторожно останавливались".¹ Лермонтов - последний, кто видел Лихарева и говорил с ним; это обстоятельство чрезвычайно существенно для Лорера, близкого друга Лихарева: переписывая в альбом Капнист одно из кавказских писем Лихарева к нему, Лорер сопровождает его несколькими строками комментария, в котором фигурирует имя Лермонтова. Самое письмо Лихарева интересно прежде всего как прекрасная автохарактеристика, рисующая человека того же душевного склада, что и Одоевский, - необыкновенно доброго, незащищенного, терпеливо несущего свой крест и счастливого лишь радостью дружеского общения.² По свидетельству Л. Васильчикова, именно этот психологический тип особенно привлекал к себе Лермонтова: "с ними (Одоевским и людьми его круга. - И. Ч.) он действительно мгновенно сходился, их глубоко уважал", изливая "свою современную грусть в души людей другого поколения, других времен".³

¹ (Лорер Н. И. Записки декабриста, с.256.)

² (Ср. в статье Ю. М. Лотмана "Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория)": "Если для последующих этапов общественного движения будут типичны разрывы дружбы, любви, многолетних привязанностей по соображениям идеологии и политики, то для декабристов характерно, что сама политическая организация облекается в форму непосредственно человеческой близости, дружбы, привязанности к человеку, а не только к его убеждениям" (Литературное наследие декабристов. Л., 1975, с. 66).)

³ (М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1972, с. 371.)

"С какою душевною радостию, - пишет Лореру Лихарев, - читал я твое милое письмо - дружественное и приятное, которое, к несказанному моему удовольствию, получил 10 числа этого месяца в совершенной исправности. Вот почти год, как я не видел твоего почерка. Это было начинало меня сердечно тревожить, тем более что я несчастною опытностью научился веровать во всеразрушающее время. Оно неумолимо и, налагая па все свою тяжкую руку, равно изглаживает скорби, печали и самые родство и дружбу вместе с драгоценнейшими чувствами души нашей невозвратно уносит за собою.

Боюсь время, милый друг, боюсь, может быть, более от того, что тебя люблю много, и потому настоятельно желаю, чтобы мы, хотя изредка, обменивались письмами, чтобы не отвыкнуть друг от друга. Я уверен, любезный друг, что с твоим прекрасным сердцем и прямым благородным характером несовместны ни холодность...¹ в этом я совершенно убежден, и без этого убеждения я бы был истинно несчастлив в полной силе этого грустного слова.

¹ (Далее в рукописи отсутствует часть фразы.)

Настоящее мое положение незавидное: ты это ясно увидишь, если немного обратишь на него внимание. Право, не на радость я живу, и жизнь тяготит меня; дни и годы уходят, производство мое что-то приостановилось: представление пошло - ответа нет, все это тревожит, беспокоит меня: когда будем на милой свободе?.. Впрочем, сколько ни разрывается сердце, сколько ни борется душа с несчастьем, упиваясь надеждою, минувшего возвратить нельзя - остается одно убежище, всем доступное и независимое от влияния внешних обстоятельств: это святая вера и теплая безграничная преданность в волю провидения. Если по временам для меня проблескивают светлые дни, им обязан я вам, мои добрые дорогие друзья; вашему доброму вниманию, родственному участию и милым письмам принадлежат мои чистейшие наслаждения. Последнее письмо твое будет новым доказательством этому: оно дало мне новые силы, новую бодрость, и я был счастлив. Заботливость твою обо мне...¹ Не знаю, как бы лучше сказать тебе, до какой степени я весь твой душой и сердцем, - прости".

¹ (Далее следует слово, не поддающееся прочтению. Вообще необходимо сказать, что Лорер не слишком хорошо владел письменным русским языком и был чрезвычайно небрежен в переписке; это в ряде случаев весьма затрудняет понимание текста. На орфографические ошибки, многочисленные описки, транскрипцию, отражающую произношение писавшего, обратила внимание и М. В. Нечкина, готовившая рукопись "Записок декабриста" к печати.)

Далее следует приписка Лорера: "Этот славный человек был убит в экспедиции против черкес. Кончились его страдания после жаркого дела: они стояли вместе с Лермонтовым и спорили о философии Канта;¹ из них один был убит. Довольно странные обстоятельства. Через месяц поэт Лермонтов был убит не черкесом, но своим. 1840 г.".²

¹ (Интерес к сочинениям немецкого философа, вероятно, был в это время Достаточно велик. В самом альбоме Лорера, на л. 71 об. 72 об., находим запись под заглавием "Рассуждение философа Канта".)

² (ГБЛ, 59.16, л. 23-24.)

Содержащееся в этой записи Лорера сообщение об обстоятельствах смерти Лихарева не ново; оно прочно вошло в специальную литературу - как лермонтоведческую, так и декабристскую - опять-таки в составе опубликованных "Записок". Информативная сторона приведенных здесь строк, таким образом, не вызывает особого интереса. Примечательна в этом тексте неизвестная по печатный источникам заключительная фраза: "Через месяц поэт Лермонтов был убит не черкесом, но своим".

Это как бы продолжение, приведенного выше, в контексте анализа альбомных записей об Одоевском, рассуждения Лорера о трагической судьбе русских поэтов; при этом делается акцент на особом обстоятельстве гибели Лермонтова - "убит не черкесом, но своим".

В словах Лорера - не просто естественное сожаление о безвременной смерти того насмешливого, капризного офицера, который привез ему письмо от племянницы, А. О. Смирновой; эти слова безошибочно воспринимаются как выражение общей для всех мыслящих людей России скорби по поводу нелепой, бессмысленной гибели поэта Лермонтова, павшего не от ч