Альбом с рисунками Лермонтова (Лермонтов и М. А. Шан-Гирей) (Б. Б. Сандомирская)

Среди рукописного наследия Лермонтова почти не сохранилось рукописей, относящихся к раннему периоду его жизни. Это естественно, - но при скудости материалов, позволяющих характеризовать этот ранний период, то немногое, что дошло до нас, приобретает особенную ценность для исследователей жизни и творчества поэта.

Предлагаемая работа основана на изучении альбома, содержащего большое количество рисунков и самый ранний автограф Лермонтова. Он известен в лермонтоведении как "Альбом М. М. Лермонтовой", матери поэта.¹ Этот альбом давно уже находится в поле зрения исследователей жизни и творчества Лермонтова, хотя в архив Государственной Публичной библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (где и хранится в настоящее время) попал сравнительно недавно, в 1938 г.²

¹ (ГПБ ф. 429. ед. хр. 41 (ср.: Михайлова А. Н. Рукописи Лермонтов. Описание. Л., 1941, с. 34-37, № 24. (Тр. Гос. Публ. б-ки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, т. 2)). - Внешний вид альбома воспроизведем (в цвете) в изд.: М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. М.-Л., 1941, с. 21-22 (вкл.).)

² (Заборова Р. Б. Собрание и изучение лермонтовского наследия ГПБ. - В кн.: Книги. Архивы. Автографы. М., 1973, с. 127.)

История этого альбома не отличается сложностью. Оп хранился в семействе Шан-Гиреев и в 1881 г. бы передан Павлом Петровичем Шан-Гиреем, мужем тетки Лермонтова Марии Акимовны Шан-Гирей, коллекционеру Н. И. Рыбкину. В этом же году И. И. Рыбкин в статье о материалах, найденных им в поездке по Пензенской губернии,¹ характеризовал и полученный им альбом, исходя из свидетельства П. П. Шан-Гирея, что альбом принадлежал М. М. Лермонтовой. В свете этого свидетельства Рыбкин осмыслил все содержание альбома, и его очерк представляет единственную до сих пор в печати общую, хотя далеко не полную, характеристику альбома. "Все содержание альбома, - писал он, - состоит более из нежных стихотворений, частью на французском, а большей частью на русском языке. Стихи эти писались с 1811 года² подругами и знакомцами Марии Михайловны и в Москве, и на Кавказе, и в Петербурге, и в деревне. <...> Есть стихи, написанные и рукою самой Марии Михайловны, есть и строки ее мамаши, т. е. бабушки и воспитательницы поэта Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, урожд. Столыпиной. Но дело все в том, что этим альбомом, как оказывается, поэт забавлялся и в младенчестве, и в зрелых летах. Быв десяти лет, он, например, нарисовал здесь, разумеется с дозволения бабушки, кавказские горы, и из подписи сделанной его детскою рукою, видно, что этот альбом мальчик-поэт возил с собой в дорогу. <.. .> По всему видно, что поэт любил книжку, некогда принадлежавшую его матери".³ Из этой довольно большой выписки видно, как представлял себе Н. И. Рыбкин историю альбома: альбом заведен М. М. Лермонтовой в 1811 г. и сопровождал ее всюду; по смерти владелицы он хранился у Е. А. Арсеньевой, которая позволяла внуку с десяти лет рисовать в нем и даже брать его с собою в путешествия; после смерти Лермонтова альбом среди других бумаг поэта оказался у Шан-Гиреев.

¹ (Рыбкин Н. Материалы к биографии Белинского и Лермонтова. - Ист. вестн., 1881, № 10, с. 374-378.)

² (Такой даты в альбоме нет, но она просматривается в водяном знаке бумаги.)

³ (Рыбкин Н. Материалы к биографии Белинского и Лермонтова, с. 374.)

Предложенное П. И. Рыбкиным осмысление истории альбома могло служить отправной точкой в его изучении. Но оно не учитывало двух очень важных моментов. Во-первых (в этом особенность альбома как явления русского быта), альбом обычно имел одного владельца; близкие хранили альбом, но редко продолжали его. Во-вторых, в рассматриваемом альбоме заключались факты, которые противоречили интерпретации Н. И. Рыбкина и требовали объяснения. Прежде всего это хронология альбома. В нем много датированных записей. Значительная часть их (более десяти) относится к 1814 г., но есть и записи, датированные 1817, 1818, 1820, 1821, 1825, 1826, 1829, 1830, 1832, 1834, 1836 гг.; самая поздняя дата - 20 июня 1843 г. Следовательно, записи вносились в альбом на протяжении тридцати лет и без перерыва между 1817 и 1825 гг., которого можно было бы ожидать, если придерживаться высказанной П. И. Рыбкиным гипотезы. Разнообразие и разнохарактерность записей, имен писавших, обилие дат и большой период времени, в который были сделаны записи, свидетельствуют, что в альбоме заключен большой и сложный материал, перехлестнувший, судя прежде всего по датам, сроки жизни двух предполагаемых владельцев альбома - М. М. Лермонтовой, умершей в феврале 1817 г., и ее сына, убитого в 1841 г.. Материал этот требовал анализа и проверки. Однако сила традиции возобладала над осторожностью исследователей. Факты, почерпнутые из альбома, давно введены в научный оборот, но как факты, извлеченные из альбома М. М. и М. Ю. Лермонтовых. Действительно, альбом представляет большой интерес прежде всего для биографии Лермонтова. Примерно половина из содержащихся в альбоме многочисленных рисунков поэта датирована самим рисовавшим, и среди них самый ранний из дошедших до нас рисунков с подписью "М. L. L'an 1823, lе 13 juin, aux Eaux chaudes". Восемь записей, сделанных рукою М. М. Лермонтовой и большею частью подписанных, представляют почти единственную возможность судить о внутреннем мире и литературных вкусах матери поэта.

В. А. Мануйлов первым обратился к альбому как к источнику данных для биографии Лермонтова. Его исследование опубликовано через год после поступления альбома в Государственную Публичную библиотеку им. М. Е. Салтыкова-Щедрина и основано в значительной своей части на материалах этого альбома (характеристика литературных вкусов М. М. Лермонтовой, культурного уровня среды, окружавшей поэта в Тарханах, подтверждение сведений о двух ранних поездках Е. А. Арсеньевой с внуком на Кавказ, о которых упоминает А. П. Шан-Гирей в своих воспоминаниях).¹ Факты, почерпнутые из альбома и осмысленные исходя из концепции Н. И. Рыбкина, В. А. Мануйлов поверял свидетельствами мемуаристов и другими архивными материалами; благодаря этому в его интерпретации содержания альбома неверными оказались лишь выводы из петербургских записей 1814 г. и соображения о времени первого приезда Лермонтова на Кавказ, который он относил к 1818 г.

¹ (Мануйлов В. А. Семья И детские годы М. ГО. Лермонтова. - Звезда, 1939, №9, с. 109, 112 - 11З. 124.)

Гораздо более вольно обращался с записями альбома другой биограф Лермонтова, Н. Л. Бродский. Приняв традиционную версию о принадлежности альбома М. М. Лермонтовой, а затем Лермонтову, исследователь неизбежно допускал искажения имей, датировок, событий, "подгоняя" записи в альбоме к биографии и окружению поэта и не обращая внимания на то, что ряд фактов противоречит традиционной атрибуции. Taк, Бродский принял без проверки выводы В. А. Мануйлова о пребывании М. М. и Ю. П. Лермонтовых в Петербурге в 1814 г.¹ и о двух поездках Е. А. Арсеньевой с внуком на Кавказ помимо известной поездки 1825 г., - в 1818 г., на основании записи П. И. Петрова, ошибочно относимой им к Е. А. Арсеньевой, и в 1820 г., на основании даты под записью А. А. Столыпина, не задавшись вопросом об адресате этой записи.² Кроме того, порой Бродский использовал в своей книге ряд записей альбома, относя их к людям лермонтовского круга просто по сходству фамилий и не обращая внимания на возникающие неясности и противоречия. Так, строки на л. 19, принадлежащие Л. Зиновьевой и датированные "14 сентября 1821. Москва":

¹ (Бродский Н. Л. М. Ю. Лермонтов. Биография. М., 1945, с.11.)

² (Бродский Н. Л. М. Ю. Лермонтов. Биография. М., 1945, с. 21.)

 Коль вечно не могу друзей моих любить, 
 Не дай мне бог сердечных чувствий пережить, -

приписаны А. 3. Зиновьеву благодаря ошибочному прочтению даты (как 1828) ,¹ а на основании этого был сделан вывод о степени доверенности Е. А. Арсеньевой к учителю внука; так, французское стихотворение на л. 23, недатированное, но несомненно относящееся к группе записей, сделанных в 1814 г., и подписанное одной из подруг владелицы альбома - A. Ricoff,² отнесено к однокурснику Лермонтова по Московскому университету А. А. Рыкову и воспринято как прощальная запись при отъезде Лермонтова в Петербург в 1832 г., причем в угоду этому осмыслению несколько искажен перевод: "институт" ("a l'institut") превращен в "школу", а "избранные подруги" ("des compagnes choisies") - в "избранный круг товарищей".³

¹ (Бродский Н. Л. М. Ю. Лермонтов. Биография. М., 1945, с. 48.)

² (Ср. сходную форму других женских подписей среди записей этого года: Tatiane Titoff (л. 3), Marie de Lermantoff (л. 39), J. Zinovieff (л. 50), E. Chipoff (л. 61).)

³ (Бродский Н. Л. М. Ю. Лермонтов. Биография, с. 346.)

Самое же главное, что не было принято во внимание ни В. А. Мануйловым, ни Н. Л. Бродским, - это особый характер довольно многочисленной группы сделанных рукою М. М. Лермонтовой записей, опровергающий предположение о принадлежности ей этого альбома (см. записи на л. 8, 10 об. - 14, 17, 38 об. - 39, 90). Все они подписаны "М. L.", "M. de Lermantoff", "М. Л.", "М. Лермонтова", "Marie de Lermantoff"¹. Можно было бы представить, что владелица памятного альбома сама вписывает в него какое-то понравившееся стихотворение или афоризм, но вряд ли она в этом случае поставила бы под ними свою подпись, тем более многократно. В памятном альбоме подпись под стихотворением не всегда и не обязательно обозначала его автора; чаще всего это была подпись того, кто с помощью данного стихотворения выражал свои чувства, свое отношение к владельцу альбома. Это дает нам право считать, что М. М. Лермонтова делала записи не в своем альбоме, а в альбоме подруги или родственницы. Такой вывод подтверждается и записью ее на л. 90, последнем в альбоме (л. 91 с рисунком Лермонтова был вклеен позже):

¹ (На л. 16, 17 об. и 71 об. находятся записи рукою М. М. Лермонтовой, не имеющие подписи.)

 Cette qui t'aime d'avantage 
 Pourra mettre son noni a la suivantc page.1

¹ (Перевод с французского:

 Та, что любит тебя более, 
 Сможет поставить свое имя на следующей странице.

Кто любит более тебя, 
Пусть пишет далее меня (гл. 4, строфа XXVIII).

)

Эти стихи - альбомное уверение в любви и "наглядное" ее доказательство (подпись стоит внизу последней страницы альбома, и после нее ничего написать было невозможно) - также не могли быть записаны в собственный альбом (и к тому же подписаны именем его владелицы!). Как видим, слишком много противоречий было оставлено без внимания первыми исследователями альбома.¹

¹ (На концепции Н. И. Рыбкина основана и характеристика альбома, принадлежащая А. Н. Михайловой (см.: Михаилова А. Н. Рукописи Лермонтова. Описание, с. 34-37). Правда, в подготовленное ею описание были включены лишь те листы, которые содержат рисунки, акварели и записи Лермонтова, а также автографы М. М. Лермонтовой и Е. А. Арсеньевой, но влияние концепции Рыбкина сказалось и в названии альбома ("Альбом М. М. Лермонтовой") и особенно в представлении об истории его бытования, отраженном в следующей "цепочке" имен: "М. М. Лермонтова - М. Ю. Лермонтов - А. П. Шан-Гирей - Н. И. Рыбкин - родственники его - 1938, ГПБ". В последнем случае к тому же не обошлось без ошибки. А. Н. Михайлова полагала, что Н. И. Рыбкин получил альбом из рук А. П Шан-Гирея. Но Рыбкин, хотя и не называет Шан-Гирея по имени, хотя и ошибается в чине, когда пишет о "полковнике Шан-Гирее" (П. П. Шан-Гирей вышел в отставку в 1818 г. штабс-капитаном, а А. П. Шан-Гирей - в 1846 г. капитаном), вполне точно называет район своей поездки в начале 1860-х годов. Это родные места Белинского и Лермонтова: Чембар, Тарханы и, в соседстве с последними, имение "полковника Шан-Гирея, престарелого и больного человека", хранившего альбом "как память родственницы", матери Лермонтова. Итак, альбом хранился в Апалихе, имении Марии Акимовны Шан-Гирей, в котором после ее смерти оставался жить ее муж П. П. Шан-Гирей. Между тем опубликованная без комментариев версия А. Н. Михайловой, ошибочно воспринявшей свидетельство Рыбкина, уводила историю альбома на Кавказ, где с 1844 г. обосновался А. П. Шан-Гирей.)

Первым, кто усомнился в правильности атрибуции, предложенной Н. П. Рыбкиным на основании свидетельства П. П. Шан-Гирея, был В. А. Мануйлов. В подготовленной им "Летописи жизни и творчества М. Ю. Лермонтова" (приложена к шестому тому академического собрания сочинений Лермонтова, М. Л., 1957) он высказал мнение, что альбом принадлежал не М. М. Лермонтовой и что известный рисунок Лермонтова, датированный

13 июня 1825 г., и подпись под ним сделаны "в альбоме М. Л. Столыпиной" (С, 787). Позднее, в отдельном издании "Летописи", В. А. Мануйлов сопроводил упоминание об альбоме следующей заметкой: "В течение многих лет альбом считался принадлежавшим Марии Михайловне Лермонтовой. Подобное предположение опровергается тем, что в альбоме имеются записи, сделанные рукой Марии Михайловны н адресованные Марии Александровне-Столыпиной (двоюродной сестре Марии Михайловны), которой и принадлежал альбом".¹

¹ (Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. М.-Л., 1964, с. 21.)

У читателя этой заметки может возникнуть иллюзия, что М. А. Столыпина была прямо названа в одной из записей М. М. Лермонтовой ("записи <...> адресованные"). Доляшо сразу сказать, что таких прямых упоминаний, прямых обращений к М. А. Столыпиной в альбоме нет. В записях дважды называется лишь имя владелицы альбома - Машенька и Marie. Но при этом существенно, что называют ее так Е. А. Арсеньева и М. М. Лермонтова! Запись, сделанная Е. А. Арсеньевой, приведена А. Н. Михайловой в описании альбома и широко известна: "Милой Машыньке. Чего желать тебе, мой друг? Здоровья - вот единственная вещь, которая недостает для щастия друзей твоих. Прощай и уверена будь в истинной любви Елизаветы Арсеньевой" (л. 15).¹ Теплое пожелание Е. А. Арсеньевой - несомненное выражение чувств родственных. Она пишет Машеньке как человеку ей лично дорогому, - недаром эта запись воспринималась как подтверждение того, что альбом принадлежал ее дочери.

¹ (Михайлова А. Н. Рукописи Лермонтова. Описание, с. 36, 37.)

Второй раз имя владелицы альбома названо в одной из записей Марии Михайловны, где она обращается к ней как к кузине и называет себя "сестрой Марии по душе и по чувству" (л. 10). Таким образом, выясняется, что владелица альбома Мария - родственница Арсеньевых, двоюродная сестра М. М. Лермонтовой. Эти сведения и послужили В. А. Мануйлову основой для его гипотезы.

Кандидатура М. А. Столыпиной на роль владелицы альбома, предложенная В. А. Мануйловым, оказалась удачна и потому, что она удовлетворяла еще одному важному требованию - летом 1825 г. М. А. Столыпина также была на водах. Е. А. Арсеньева прибыла туда, как видно из списка посетителей кавказских вод, опубликованного в августовском номере "Отечественных записок", не только со своими чадами и домочадцами, но и с тремя племянницами, дочерьми ее брата, Александра Алексеевича Столыпина, - Марией, Агафьей и Варварой.¹ Лермонтову они приходились тетками, но возраст их был таков, что он считал и называл их кузинами.² Одна из них вполне могла иметь альбом, взятый с собою в путешествие, и мальчик Лермонтов мог в нем по ее просьбе "нарисовать картинку", подписав под ней "М. L. L'an 1825, 1е 13 juin, aux Eaux chaudes".³ Так объяснялось важное обстоятельство в истории альбома - то, как он попал в руки Лермонтову, да еще на Кавказе, в 1825 г.

¹ (Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова.)

² (В "записке" 1830 г. об этой поездке Лермонтов писал: "Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушки, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. <...> она <...> играла с кузиною в куклы" (6, 385).)

³ (Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова, с. 21.)

Однако гипотеза может считаться удовлетворительной, если она согласуется не только с одним, хотя бы и важнейшим, фактом, но со всеми (в идеале) или хотя бы с большей их частью. Этой следующей стадии проверки предположение В. А. Мануйлова не выдерживает.

В самом деле: М. А. Столыпина родилась в 1812 г. В 1825 г. ей было тринадцать лет, в 1817 г. (все записи рукой М. М. Лермонтовой сделаны не позже февраля 1817 г.) - всего пять лет. Между тем альбом был начат еще раньше - самое большое количество датированных записей в нем приходится на 1814 г.: л 42-"18 1/20 14", л. 88 - "St.-Petersburg, den 18-ten Feb<ruar> 1814", л. 57 -"19-го февр<аля> 1814", л. 81 - "18 2/19 14", л. 87 - "Le 19 de fevrier l'an 1814", л. 58, 59 - "27 апреля 1814. С.-П<етер>бург", л. 3 - "Le 30 d'avr<il>en 1814", л. 89 - "Москва, 1814 года, майя 23", л. 23 об. -"Moscou, 1814".¹

¹ (Отметим, что порядок записей, их удаленность от начала или конца альбома не имеют никакого значения при их датировании - запись в альбоме делали на первой открывшейся чистой странице. Поэтому и приведенная выше запись М. М. Лермонтовой ("Cette qui t'aime d'avantage...") на последней странице альбома говорит только о том, что она первой сообразила занять это место, заполненное подобными записями во всех альбомах.)

В 1814 г. М. А. Столыпина была еще в младенческом возрасте - ей едва исполнилось два года. Следовательно, по ранним датам альбома невозможно предположить, что он принадлежал ей. Тогда кому же? Выдвинем новую гипотезу и проверим ее фактами альбома.

В 1825 г. летом на Кавказе среди окружавших Е. А. Арсеньеву родственников была еще одна Мария. Это родная племянница Е. А. Арсеньевой, дочь ее сестры Екатерины Алексеевны Хастатовой, Мария Акимовна Шан-Гирей (1798 или 1799-1845). Дочь офицера Кавказской армии, она родилась и выросла на Кавказе в имении Шелковое, принадлежавшем ее отцу А. В. Хастатову (1756-1809). Здесь в 1816 или 1817 г. она вышла замуж за П. П. Шан-Гирея, здесь родились трое ее детей-сыновья Петр¹ и Аким (14 июня 1819 г.) и дочь Екатерина (7 июня 1823 г.).² За 1816-1825 гг. только однажды она покидала родные места - в начале 1821 г. вместе с матерью, Е. А. Хастатовой, она приезжала в Москву.³ Но, как известно, осенью 1825 г. М. А. Шан-Гирей с мужем и детьми навсегда покинула Шелкозаводск. Е. А. Арсеньева, приезжавшая летом этого года с внуком и родственниками на воды, уговорила свою любимую племянницу поехать с нею в Тарханы. Судя по быстроте, с которой в следующем 1826 г. Мария Акимовна стала владелицей соседнего с Тарханами небольшого имения Апалиха, можно с уверенностью предположить, что Е. А. Арсеньева знала о предстоящей продаже Апалихи и обещала племяннице свое содействие и помощь в ее приобретении.⁴ Год Мария Акимовна с семейством прожила в Тарханах, а с осени 1826 г. обосновалась в своей деревне, в соседстве своей тетушки. В Апалихе и в Тарханах прошла вторая половина ее жизни, посвященпая семье, воспитанию детей, хозяйству. Лишь на короткое время выезжала она отсюда в Москву, к тетушке, куда в 1828 г. отправила своего старшего сына Акима, а позже - в Петербург.⁵ Здесь она и скончалась 1 января 1845 г. и похоронена в Тарханах, возле часовни с могилами Лермонтовых и Арсеньевых.

¹ (В указе об отставке П. П. Шан-Гирея, подписанном А. П. Ермоловым 3 июня 1819 г., упоминается "сын Петр одного года и четырех месяцев" (по-видимому, вскоре умер) (см.: Вырыпаев П. А. Лермонтов. Новые материалы к биографии. Воронеж, 1972, с. 203).)

² (Даты по документам - свидетельствам о рождении - приведены Вырыпаевым (см. там же, с. 209 и 225, примеч. 12 и 14).)

³ (Даты по документам - свидетельствам о рождении - приведены Вырыпаевым (см. там же, с. 210 и 225, примеч. 14).)

⁴ (Помощь эта была самая реальная. Как известно теперь из опубликованного П. А. Вырыпаевым четвертого завещания Е. А. Арсеньевой, в 1826 г. она заложила часть своего имения в опекунский совет, чтобы помочь племяннице приобрести Апалиху (см. там же, с. 122-124). Завещание это составлено тотчас после смерти М. А. Шан-Гирей, отменившей прежние завещательные распоряжения, относившиеся к ней и не содержавшие упоминания о ее долге.)

⁵ (Лермонтов в апреле 1836 г. сообщал бабушке: "На днях Марья Акимовна уехала <...> был у нее, но не застал, и потому не писал с нею" (6, 435). Возможно, что М. А. Шан-Гирей поехала в Петербург вместе с Лермонтовым, возвращавшимся в полк после отпуска, проведенного в Тарханах (январь - февраль 1836 г.). Была она в Петербурге и в 1838 г. (см.: 6, 735).)

Таковы известные нам даты и факты из жизни М. А. Шан-Гиреа. Как видно из этого скупого перечня, можно говорить о двух периодах ее жизни - кавказском и тарханском. Отметим сразу же, что мы не располагаем никакими фактами о периоде времени от рождения М. А. Хастатовой и до выхода ее замуж за П. П. Шан-Гирея.

Обратимся теперь к анализу альбома и возможному сопоставлению добываемых из него сведений с тем, что известно нам о Марии Акимовне, чтобы выяснить, есть ли между Машенькой - владелицей альбома и Машей Хастатовой и другие совпадения, кроме имени, которые дали бы нам основание идентифицировать эти два лица.

Как уже отмечалось, в альбоме преобладают даты 1814 г. По-видимому, альбом был заведен в самом начале 1814 г. (самая ранняя дата - 20 января 1814 г. - л. 42) со специальной целью собрать богатую жатву для будущих воспоминаний - первые записи в нем (как можно судить по датированным, окруженным многими недатированными) сделаны на русском и преимущественно на французском языках и подписаны женскими именами и инициалами - Н... а П... а - л. 22; L...W...........- л. 23 об.; В. L. : : .-л. 25; A. Jasnowskv - л. 42 об; В. Nassakine - л. 81 и многие другие (см. также с. 125, примеч. 10). По-видимому, подруги учились вместе в Петербурге (пометы при датах на л. 58 и 59). На основании 8аписи на л. 4-5 (стихотворение "Ручеек, или Институтские бредни"), а также вышеупомянутой записи на л. 23, приведенной в книге Бродского (см. с. 125), можно думать, что это был не частный пансион, а Институт, учрежденный императрицей для воспитания благородных девиц. Девица М. А. Хастатова, по заслугам и чину ее отца, боевого генерала Кавказской линии, вполне могла быть принята в подобное привилегированное учебное заведение.¹

¹ (Однако в списках выпускниц Смольного института ее имени нет; более того, судя по этим спискам, в 1814 г. выпуска не было: тринадцатый выпуск был в 1812 г., а следующий, четырнадцатый, - в 1815 г., но в этом последнем нет не только имени Маши Хастатовой, но и имен ее подруг, известных нам по альбому (см.: Черепнин Н. П. Императорское воспитательное общество, т. 3. СПб.- Пг., с. 504-511).)

Во всяком случае в альбоме речь идет об Институте. Возможно также, что Машу забрали до срока, так как в записях нет упоминаний о выпуске - подруги прощаются только с Машей. По записи на л. 54, отличающейся от прочих своим более конкретным характером (это стихи на случай, а не те, которые кочуют из альбома в альбом), видно, что ее отъезд - неожиданность:

 Quoi, vous partez, vous allez an Caucase! 
 C'est un peu loin, je ne vous suivrai pas...1

¹ (Перевод с французского:

 Как, вы уезжаете, вы отправляетесь на Кавказ! 
 Это немного далеко, я не последую за вами...

)

Из этой записи мы узнаем наконец, куда увозят девушку. Кавказ - вторая (после имени владелицы альбома) точка совмещения реальной и "альбомной" биографии. Даты "27 апреля 1814" с пометой "С.-П<етер>бург" (л. 58, 59), а также, вероятно, и "Le 30 d'avr(il) en 1814" (л. 3) относятся к последним дням пребывания в Петербурге.

23 мая она была уже в Москве (л. 89); может быть, здесь она повидала своих родственниц - М. М. Арсеньеву, которая лишь совсем недавно стала подписываться как Лермонтова, и Е. А. Арсеньеву (известно, что Лермонтовы большую часть 1814 г. провели в Москве); возможно также, что встреча с ними произошла в Середникове, подмосковном имении брата Е. А. Арсеньевой, Дмитрия Алексеевича Столыпина, запись которого с подписью "Дмитрий Столыпин" (л. 31) также имеется в альбоме.

Обращает внимание сходство в тоне и характере записей Е. А. Арсеньевой н Д. А. Столыпина. Для них обоих молодая родственница - "Машенька", оба считают, что она "имеет все", что составляет "щастие сей жизни" - "добродетельное сердце, просвещенный разум, благородные навыки, неубогое состояние" (л. 31), и пожелать ей можно лишь недостающего ей здоровья (Е. А. Арсеньева) да уменья "владеть собою" (Д. А. Столыпин).

М. М. Лермонтовой принадлежит девять записей. Среди всех остальных записей альбома они несомненно выделяются по своим литературным достоинствам и вкусу. Большая часть их приведена в публикации Рыбкина. Но в нее не включено довольно большое, в 28 стихов, французское стихотворение, которое слишком явно противоречило его осмыслению альбома. Здесь М. М. Лермонтова обращается к Машеньке - владелице альбома, называя ее "своим другом - по уму и дарованиям, и сестрой - по душе и чувствам".

Стих "Je suis la soeur de Marie", кончающий первое восьмистишие, заключает и второе; в третьем восьмистишии этот стих несколько изменяется:

 Ton amitie peut me suffire, 
 Mais si jamais le sort te chagrine, 
 Viens pour partager tes soupirs - 
 Je suis ta soeur et поп pas ta cousine.1

¹ (Перевод с французского:

 Мне достаточно и твоей дружбы, 
 Но если когда-нибудь судьба тебя огорчит, 
 Приди разделить со мной свою печаль - 
 Я сестра тебе, а не кузина.

)

Записи М. М. Лермонтовой во многом напоминают по своему характеру записи институтских подруг Marie - несомненный интерес к поэзии, попытки собственного творчества. Это заставляет предположить, что тремя-четырьмя годами ранее своей кузины тот же Институт окончила и М. М. Арсеньева (разница в их возрасте составляет именно эти три-четыре года: М. М. Арсеньева родилась в 1795 г., М. А. Хастатова - в 1798 или 1799 г.); именно там могла зародиться эта пылкая дружба между кузинами.¹

¹ (Результатом наших первоначальных поисков в архиве "Воспитательного общества благородных девиц" (Смольный институт) было имя Марьи Арсеньевой в "Списке пансионеркам <...> за 1810 год", однако с пометой "не представлена", т. е. не привезена в Институт к началу учебы (ГНАЛО, ф. 2, он. 1, ед. хр. 337, л. 6 об.). Других данных, подтверждающих наше предположение, в этом архиве но обнаружено. В 1837 г. в институт была принята внучатая племянница Е. А. Арсеньевой Екатерина Аркадьевна Столыпина (ГИАЛО, ф. 2, он. 1, ед. хр. 3694, "О приеме девицы Столыпиной").)

Итак, остановка у родственников в Москве была остановкой на пути к Кавказу. Следующая группа помет связана с пребыванием на Кавказе. Это записи, относящиеся к 1817-1825 гг. и сделанные, судя по пометам, в Кисловодске, в Шелкозаводске, на Горячих водах: л. 32 - "Helene de Sperberg, a Kislovodsk, le 27 de juillette, Tan 1817"; л. 51 - "П. Петров. 1818, июля 30. Шелко-ваводск"; л. 80-"Кислые воды, 1820-го <г.>, августа 1-го. Александр Столыпин"; л. 65- "М. L. L'an 1825, le 13 juin, anx Eaux chaudes".

Прежде всего обратимся ко второй записи этой группы. Она, как нам представляется, чрезвычайно существенна для решения вопроса о том, кому принадлежал альбом. Приведем ее целиком:

 Когда - быть может - в час досуга 
 Меня вы вспомнить захотите, 
 Когда - быть может - имя друга 
 Вы с имем брата съедииите - 
 Тогда-то я могу сказать: 
 Мне больше нечего желать!

П. Петров

Запись эта принадлежит Павлу Ивановичу Петрову, двадцативосьмилетнему ротмистру, только что назначенному на