Между двумя ссылками

Между двумя ссылками

Биограф Лермонтова П. А. Висковатый приводит весьма характерные слова одного из знакомых Лермонтова князя А. И. Васильчикова: "Лермонтов был представитель направления, противного тогдашнему поколению великосветской молодежи, он отделился от него при самом своем появлении на поприще будущей славы известными стихами: "а вы, надменные потомки...", и с того дня он стал в некоторые, если не неприязненные, то холодные отношения к товарищам Дантеса - убийцы Пушкина, и даже в том полку, где он служил, его любили немногие... Парады и разводы для военных, придворные балы и выходы для кавалеров и дам, награды в торжественные сроки праздников 6-го декабря (день именин Николая I.- Авт.), в новый год и в Пасху, производство в гвардейских полках и пожалование девиц в фрейлины, а молодых людей в камер-юнкеры - вот все, решительно все, чем интересовалось это общество, представителями коего были не Лермонтов и Пушкин, а молодцеватые Скалозубы и всепокорные Молчалины".

Эта пустота окружающей светской жизни, ничтожность людей, с которыми приходилось Лермонтову постоянно общаться, по утверждению Васильчикова, "и наложили на всю поэзию и прозу Лермонтова печальный оттенок тоски, бессознательной и бесплодной: он печально глядел на толпу этой угрюмой молодежи, которая действительно прошла бесследно, как и предсказывал поэт...".

Лермонтов не был разочарован в жизни вообще. Радостно дышалось ему в горах Кавказа, с жадным интересом знакомился он с природой этого богатого края, с древней культурой и творчеством народов, его населяющих. Лермонтову был дорог сильный и мужественный русский человек, умеющий постоять за свою честь, как Степан Парамонович Калашников. Любимым созданием поэта был мятежный образ Мцыри, а также непреклонный Демон. Встречаясь с людьми светского круга, Лермонтов не мог примириться с их пустотой и ничтожеством. Такая бесцельная жизнь не удовлетворяла его, принять и оправдать такое существование он не мог и не хотел. Эту неудовлетворенность испытывали многие лучшие люди тридцатых - сороковых годов.

Глубоко понимая трагедию передовых людей своего времени, Лермонтов не скрывал скептического и презрительного отношения к великосветскому обществу, самодовольному, лишенному каких-либо настоящих духовных интересов. Об этом хорошо сказал И. И. Панаев:

"Лермонтов был неизмеримо выше среды, окружавшей его, и не мог серьезно относиться к такого рода людям. Ему, кажется, были особенно досадны последние - эти тупые мудрецы, важничающие своею дельностью и рассудочностью и не видящие далее своего носа. Есть какое-то наслаждение (это очень понятно) казаться самым пустым человеком, даже мальчишкой и школьником, перед такими господами. И для Лермонтова это было, кажется, действительным наслаждением. Он не отыскивал людей равных себе по уму и по мысли вне своего круга. Натура его была слишком горда для этого, он был весь глубоко сосредоточен в самом себе и не нуждался в посторонней опоре".

Непримиримый конфликт между Лермонтовым и светским обществом все более обострялся. И поэт отлично понимал это. В письме к М. А. Лопухиной, написанном в конце 1838 года, он так определил свое положение в светском Петербурге:

"Надо вам сказать, что я самый несчастный человек, и вы поверите мне, когда узнаете, что я каждый день езжу на балы: я пустился в большой свет; в течение месяца на меня была мода, меня буквально разрывали.

Обложка первого сборника стихотворений М. Ю. Лермонтова

Это, по крайней мере, откровенно. Весь этот свет, который я оскорблял в своих стихах, старается осыпать меня лестью; самые хорошенькие женщины выпрашивают у меня стихи и хвастаются ими, как величайшей победой. Тем не менее я скучаю. Просился на Кавказ - отказали. Не хотят даже, чтобы меня убили. Может быть, эти жалобы покажутся вам, милый друг, неискренними; может быть, вам покажется странным, что я гонюсь за удовольствиями, чтобы скучать, слоняюсь по гостиным, когда я там не нахожу ничего интересного? Ну, так я открою вам свои побуждения: вы знаете, что мой самый большой недостаток - это тщеславие и самолюбие; было время, когда я в качестве новичка искал доступа в это общество; это мне не удалось: двери аристократических салонов были для меня закрыты; а теперь в это же самое общество я вхожу уже не как проситель, а как человек, добившийся своих прав; я возбуждаю любопытство, предо мною заискивают, меня всюду приглашают... <...> К счастью, моя природная лень берет верх, мало-помалу я начинаю находить все это более чем несносным; но этот новый опыт принес мне пользу, потому что дал мне в руки оружие против этого общества, и если оно когда-нибудь станет преследовать меня клеветой (а это непременно случится), то у меня по крайней мере найдется средство отомстить; нигде ведь нет столько низкого и смешного, как там",

Лермонтов не ошибался. Дуэль с де Барантом, которую вскоре спровоцировали его светские враги, вполне подтвердила его предположения и предчувствия.

Не следует думать, что высший свет представлял собой нечто единое. В нем были свои группы, так или иначе связанные друг с другом, но вместе с тем достаточно обособленные. Дворцовый круг, ближайшие приближенные царя - наиболее замкнутая среда. В последние годы жизни Пушкин был вхож в этот "завистливый и душный круг". По служебному положению к придворному кругу принадлежал Жуковский, но чувствовал себя там одиноко и неуютно. Лермонтов вместе с другими офицерами лейб-гвардии бывал, конечно, в царских дворцах, но к придворной среде не принадлежал. С этой средой его связывали кроме Жуковского А. О. Смирнова, бывшая с 1826 по 1832 год фрейлиной сначала Марии Федоровны, а затем Александры Федоровны, и Елизавета Михайловна Хитрово, явно покровительствовавшая поэту.

Столь же замкнутой и едва ли не более узкой группой жили петербургские дипломаты. Центром международной дипломатии в Петербурге был салон министра иностранных дел К. В. Нессельроде и его супруги. Пушкин, служивший некоторое время в министерстве иностранных дел, лично знакомый со многими дипломатами, был другом Е. М. Хитрово и Д. Ф. Фикельмон (Е.М. Хитрово была дочерью фельдмаршала М. И. Кутузова. Ее дочь от первого брака, Дарья Федоровна Тизенгаузен, - жена австрийского посланника в Петербурге, графа Фикельмона). Принятый в дипломатическом кругу, Пушкин пользовался репутацией острого собеседника и превосходного знатока международных отношений. Иное дело Лермонтов. До дуэли с де Барантом его в дипломатическом мире почти не знали. Достаточно сказать, что в одном из писем к сыну М. Д. Нессельроде в конце мая 1840 года называла Лермонтова Лементьевым. С дипломатическим кругом Петербурга Лермонтова связывал его двоюродный дядя Николай Аркадьевич Столыпин. Это после спора с ним Лермонтов приписал последние обличительные шестнадцать строк к стихотворению "Смерть поэта". С представителями дипломатического мира Лермонтов встречался в конце тридцатых годов в доме известного французского эмигранта, сделавшего блестящую карьеру в России, И. С. Лаваля, женатого на наследнице богатых купцов А. Г. Козицкой. Дом Лавалей был, кстати сказать, известен замечательным собранием скульптуры и живописи. И лишь однажды, 2 января 1840 года, Лермонтов был приглашен на бал во французское посольство (Дворцовая наб., участки домов № 26 и 28 - Дом ученых; здание не сохранилось).

Ироническое отношение Лермонтова к петербургским дипломатам отчетливо проступает в нескольких главах "Княгини Лиговской", как уже указывалось.

В середине тридцатых годов, пользуясь связями Е. А. Арсеньевой (главным образом через Столыпиных), Лермонтов бывал на балах у президента Российской академии престарелого адмирала А. С. Шишкова или у генерал-губернатора П. К. Эссена, но двери петербургских аристократических салонов были для него тогда закрыты.

В 1838-1840 годах, как мы видим из приведенного выше письма к М. А. Лопухиной, положение Лермонтова в свете резко изменилось. Литературная известность открыла ему доступ не только в салоны Карамзиных и В. Ф. Одоевского, но и в гостиную Александры Кирилловны Воронцовой-Дашковой, дом которой, по словам В. А. Соллогуба, был самым блестящим, модным и привлекательным в Петербурге. К этому времени относится знакомство Лермонтова с Е. М. Хитрово, увлечение княгиней М. А. Щербатовой, частые посещения А. О. Смирновой-Россет.

С осени 1840 года Александра Осиповна Смирнова- Россет поселилась в собственном доме (ныне № 78 по наб. реки Мойки; сохранился в перестроенном виде). Умная и образованная женщина, А. О. Смирнова была другом Пушкина, Жуковского, Гоголя. Лермонтову она послужила прототипом героини повести "Штосс" Минской. Вот портрет Минской: "...она была среднего роста, стройна, медленна и ленива в своих движениях; черные, длинные, чудесные волосы оттеняли ее еще молодое правильное, но бледное лицо, и на этом лице сияла печать мысли". "Он (Лугин) бывал часто у Минской: ее красота, редкий ум, оригинальный взгляд на вещи должны были произвести впечатление на человека с умом и воображением". Сходство с внешним и внутренним обликом А. О. Смирновой в приведенных отрывках несомненно. Такой и была она в годы знакомства с Лермонтовым, который однажды, не застав хозяйку дома, взял ее альбом и записал в него известное стихотворение:

 В простосердечии невежды 
 Короче знать вас я желал, 
 Но эти сладкие надежды 
 Теперь я вовсе потерял. 
 Без вас - хочу сказать вам много...

Когда Лермонтов вторично, в 1840 году, уезжал в ссылку на Кавказ, А. О. Смирнова дала ему письмо к находившемуся там своему дяде декабристу Н. И. Лореру.

Бывал Лермонтов и в доме, где жила княгиня София Алексеевна Шаховская, дочь графа А. И. Мусина-Пушкина (ныне № 11 по ул. Пестеля, бывшей Пантелеймоновской). Теперь это четырехэтажный дом с балконами на втором этаже (два этажа надстроены в 1860-х годах). Несколько изменен и лицевой фасад: ворота сделаны с левой стороны. Однако в целом фасад хранит элементы архитектурного стиля первой четверти XIX века. У княгини С. А. Шаховской Лермонтова повстречал однажды, в конце 1839 года, И. С. Тургенев, в то время начинающий писатель. Об этом событии он рассказал впоследствии в "Литературных и житейских воспоминаниях". Лермонтов виделся у С. А. Шаховской и с женой ее брата В. А. Мусина-Пушкина, в прошлом члена Северного общества декабристов, графиней Эмилией Карловной, рожденной Шернваль. Это была одна из известных петербургских красавиц. Ей Лермонтов посвятил шутливое стихотворение:

 Графиня Эмилия -
 Белее, чем лилия,
 Стройней ее талии 
 На свете не встретится.
 И небо Италии 
 В глазах ее светится. 
 Но сердце Эмилии
 Подобно Бастилии.

Возможно, что к С. А. Шаховской Лермонтова ввел граф А. П. Шувалов, его товарищ по полку и по Кружку шестнадцати (Шувалов также приходился ей родственником).

Хозяйки великосветских салонов и законодательницы мод были связаны с придворным и дипломатическим кругами, но вместе с тем составляли свое особое светское общество, тот петербургский большой свет, о котором писал Лермонтов в письме к М. А. Лопухиной. В этом большом свете были свои центры, наиболее влиятельные дома, вокруг которых группировались соперничающие между собой, а иногда и прямо враждующие друг с другом мирки. В. Ф. Одоевский в повести "Княжна Мими", а затем Лермонтов в "Княжне Мери" хорошо воспроизвели атмосферу светских интриг, клеветы, злословия, завистливого недоброжелательства.

Сослуживцы Лермонтова, гвардейские офицеры, играли в этом светском обществе заметную роль. Их успех в свете в значительной мере зависел от умения вести изящный шутливый разговор на французском языке, неутомимо и ловко танцевать, остроумно парировать неожиданные выпады опасных соперников. Впрочем, эти же качества требовались и от штатских молодых людей,

Душевная опустошенность и циничный скептицизм - неминуемое следствие светского образа жизни - были характерны и для более глубоких людей того времени, даже для таких, как Печорин. Нужно было обладать исключительной цельностью и духовной силой, чтобы не потерять себя, не растратить своих идеалов в этом утомительном кружении света.

И неудивительно, что в светском обществе Лермонтов чувствовал себя одиноким. Вспомним стихотворение 1840 года "И скучно и грустно, и некому руку подать...".

Одоевский В. Ф. Акварель А. Покровского. 1844 г.

В ночь с 31 декабря 1839 года на 1 января 1840 года в столице состоялся публичный бал-маскарад. Однако новогодний праздник происходил не в Дворянском собрании, как вспоминал впоследствии, почти через тридцать лет, И. С. Тургенев, а в Большом Каменном театре, Как свидетельствует камер-фурьерский журнал, на бале-маскараде присутствовали и Николай I с наследником. Быть может, именно здесь И. С. Тургенев видел, как Лермонтову "не давали покоя, беспрестанно приставали к нему, брали его за руки; одна маска сменялась другою, а он почти не сходил с места и молча слушал их писк, поочередно обращая на них свои сумрачные глаза". Тургеневу показалось, что он "уловил" на лице Лермонтова "прекрасное выражение поэтического творчества". Быть может, Лермонтову приходили в голову стихи:

 Когда касаются холодных рук моих 
 С небрежной смелостью красавиц городских
 Давно бестрепетные руки...

В январской книжке журнала "Отечественные записки" появилось стихотворение Лермонтова "Как часто пестрою толпою окружен..." с демонстративно выставленной датой: "1 января", В нем поэт дал сатирический образ аристократического Петербурга и в неприкрытой форме выразил чувство негодующего презрения к нему,

В правительственных кругах стихотворение восприняли как дерзкий вызов поэта великосветскому обществу.,

Однако не следует думать, что среди петербургской светской молодежи совсем не было людей мыслящих и просвещенных, что у Лермонтова не было единомышленников или хотя бы собеседников, которые могли его понять и с которыми он мог бы поделиться своими наблюдениями и думами. Такие собеседники были, и некоторых из них мы знаем по именам.

Одним из добрых знакомых Лермонтова был князь М. Б. Лобанов-Ростовский, автор выразительной его характеристики: "Это был молодой человек <...>, исполненный пламенных чувств, овеянных, однако, некоей грустью, отзвуком отчаяния и презрения, вошедших в привычку... Там (на Кавказе.-Авт.) он еще больше проникся тем духом независимости и безграничной свободы, который считается преступлением в Петербурге..."

Известно также, что в 1838 году в Петербурге образовалось "общество молодых людей, которое называли, по числу его членов, кружком шестнадцати. Это общество составилось частью из окончивших университет, частью из кавказских офицеров. Каждую ночь, возвращаясь из театра или бала, они собирались то у одного, то у другого. Там, после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем и всё обсуждали с полнейшею непринужденностью и свободой, как будто бы Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии вовсе и не существовало - до того они были уверены в скромности всех членов общества...".

Так писал через сорок лет об этом кружке один из его участников граф Ксаверий Владиславович Браницкий. Позднее о Кружке шестнадцати стало известно также из дневника другого его члена, П. А. Валуева, который засвидетельствовал: "В 1838-1839, 1840 - связь с Браницким, Столыпиным, Долгоруковым, Паскевичем, Лермонтовым и проч. (les seize^*, к которым и я принадлежал)".

^* (Шестнадцать (франц.).)

Из кавказских офицеров, участников кружка, кроме поэта можно назвать Н. А. Жерве и графа А. П. Шувалова, которые еще в 1835 году были высланы Николаем I на Кавказ и служили вместе с Лермонтовым в 1837 году в Нижегородском драгунском полку. В 1838 году все трое вернулись в Петербург и оказались в лейб-гвардии Гусарском полку; в этот полк вернулся с Кавказа и родственник Лермонтова А. А. Столыпин (Монго). Заслуживает внимания, что Жерве, Шувалов и Столыпин - сыновья ближайших друзей М. М. Сперанского, их родители были близки к декабристам. Ксаверий Браницкий также служил в лейб-гвардии Гусарском полку. Эти пять гусаров постоянно встречались в Царском Селе, где стоял полк, и часто бывали в Петербурге, посещая театры, балы и принимая участие в жизни светского общества. Именно они поддерживали в гусарском полку оппозиционный дух товарищества, который так раздражал Николая I. Известно, что и великий князь Михаил Павлович грозился разорить "это гнездо".

В ноябре 1839 года в Петербург из заграничных странствий возвратились П. А. Валуев, Д. П. Фредерике, И. С. Гагарин и художник Г. Г. Гагарин.

Ближайшее знакомство с участниками Кружка шестнадцати дает возможность установить, что это были люди самых разных взглядов, не объединенные какой-либо общей политической платформой и целью. Но и к этому кружку дворянской петербургской молодежи вполне применимы слова Герцена: "... люди, отчаявшиеся в России, и люди, искавшие спасения в прошлом, - все мы, наконец со всеми оттенками надежды и веры, сомнения и неверия, любви и ненависти, все мы сходились в одном...- в осуждении императорского режима, установившегося при Николае. Не существовало двух мнений о петербургском правительстве. Все люди, имевшие независимые убеждения, одинаково относились к нему".

Весной 1840 года большинство участников кружка разъехалось из Петербурга, причем шестеро-М. Ю. Лермонтов, А. А. Столыпин, Д. П. Фредерике, А. Н. и С. В. Долгорукие и Н. А. Жерве отправились на Кавказ. По мнению Э. Г. Герштейн, кружок был раскрыт, но никаких репрессий не последовало. Лермонтов был сослан за дуэль с Э. де Барантом, остальные уехали добровольно, одновременно с поэтом.

Титульный лист первого издания

Весьма возможно, что именно этих людей, и среди них Лермонтова, имел в виду французский литератор Кюстин, автор очерков путешествий по странам Европы, который в своей книге "Россия в 1839 году" писал: "Я видел в России людей, краснеющих при мысли о гнете сурового режима, под которым они принуждены жить, не смея жаловаться; эти люди чувствуют себя свободными только перед лицом неприятеля: они едут на войну в глубине Кавказа, чтобы отдохнуть от ига, тяготеющего на них на родине. Эта печальная жизнь накладывает преждевременно на чело печать меланхолии, контрастирующую с их военными привычками и беззаботностью их возраста; морщины юности обличают глубокие скорби и вызывают живейшее сострадание; эти молодые люди заимствовали у Востока его серьезность, у воображения северных народов - туманность и мечтательность; они очень несчастны и очень привлекательны..."

Не все члены Кружка шестнадцати стремились вырваться из светского и придворного общества. Если одни предпочли вернуться на Кавказ (Жерве, Столыпин), то Шувалов и Браницкий получили назначения адъютантами Паскевича, бывшего в то время главнокомандующим. Они уехали в Варшаву. И. С. Гагарин отправился в Париж, там перешел в католичество и стал ревностным иезуитом.

Не следует преувеличивать политического значения Кружка шестнадцати. Разнородный по своему составу, этот кружок не мог иметь решающего влияния на политические и философские взгляды Лермонтова, и нет оснований вместе с тем видеть в Лермонтове идеолога Кружка шестнадцати. В творчестве Лермонтова отразились более существенные явления русской общественной жизни конца тридцатых - начала сороковых годов XIX века. Вот почему Белинский говорил о Лермонтове не как о представителе дворянской, весьма ограниченной оппозиции, но как о поэте, выразившем определенный момент в развитии русского общества: "Мы узнаем в нем поэта русского, народного в высшем и благороднейшем значении этого слова".

2

В конце 1839 года, когда в связи с "восточной проблемой" обострились отношения между Россией и Францией, во французском посольстве в Петербурге вспомнили о стихах Лермонтова на смерть Пушкина и заинтересовались, не оскорблено ли достоинство Франции обвинениями, брошенными Лермонтовым Дантесу. Первый секретарь французского посольства барон д'Андре от имени посла де Баранта обратился к А. И. Тургеневу с вопросом: "Правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина?" Но, не получив еще ответа от Тургенева, Барант из какого-то другого источника определенно узнал, что Лермонтов "не думал поносить французскую нацию", и пригласил его в посольство на ближайший бал, 2 января 1840 года.

Казалось, недоразумение было улажено. Однако вскоре светские враги Лермонтова, знавшие, как недоброжелательно относятся к поэту при дворе, передали сыну французского посла Эрнесту де Баранту эпиграмму, якобы сочиненную Лермонтовым на него и княгиню М. А. Щербатову ("Ах, как мила моя княгиня! За ней волочится француз..."). На самом деле была использована подошедшая к случаю эпиграмма, обращенная Лермонтовым к офицеру-французу Клерону, написанная, как уже отмечалось, еще в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Эта клевета восстановила Баранта-сына против Лермонтова, тем более что он был и без того раздражен явным предпочтением, которое в его присутствии княгиня М. А. Щербатова оказывала поэту. Как раз в эти дни Лермонтов посвятил М. А. Щербатовой мадригал ("На светские цепи..."):

 На светские цепи, 
 На блеск утомительный бала 
 Цветущие степи 
 Украины она променяла, 

 Но юга родного 
 На ней сохранилась примета 
 Среди ледяного, 
 Среди беспощадного света.

Мария Алексеевна Щербатова, урожденная Штерич, была несчастлива в браке. Она рано овдовела и вела в столице светский образ жизни. Но охотнее, чем на балах, она бывала в гостеприимном доме Карамзиных, где, видимо, и познакомилась с Лермонтовым. Образованная, умная, молодая женщина хорошо знала литературу, любила стихи и музыку ("поэтическая дружба" связывала ее с М. И. Глинкой) и была очень хороша собой. Лермонтов говорил о ней Шан-Гирею, что она такая, "что ни в сказке сказать, ни пером описать". Поэт посвятил М. А. Щербатовой также стихотворения "Молитва" ("В минуту жизни трудную...") и "Отчего". Особенно ценил он смелость и независимость суждений Щербатовой, ее внутреннюю силу и верность сердечным привязанностям:

 Как племя родное, 
 У чуждых опоры не просит 
 И в гордом покое
 Насмешку и зло переносит. 
 
 От дерзкого взора 
 В ней страсти не вспыхнут пожаром, 
 Полюбит не скоро, 
 Зато не разлюбит уж даром.

М. А. Щербатова жила на Фонтанке у своей бабушки С. И. Штерич (ныне дом № 101; перестроен). В этом доме у Щербатовой в 1839-1840 годах часто бывал Лермонтов. Однажды он читал здесь свою поэму "Демон". "Мне ваш Демон нравится: я бы хотела с ним опуститься на дно морское и полететь за облака",- сказала после чтения M. А. Щербатова.

16 февраля 1840 года Лермонтов был на балу у графини Лаваль, в особняке на Английской набережной. Дом на этом участке существовал еще в XVIII веке. В начале XIX века, когда он приобретен был графом И. С. Лавалем, дом капитально реконструировал в 1805-1810 годах Тома де Томон. Позднее в работах по внутренней отделке принимал участие А. Брюллов. Дом сохранился до нашего времени (ныне № 4 по наб. Красного Флота; в нем размещен Центральный государственный исторический архив СССР) и представляет собой большую художественную ценность как образец гражданского зодчества эпохи классицизма.

Салон графини Лаваль был в свое время одним из самых известных в Петербурге. Здесь на литературно- музыкальных вечерах выступали Мицкевич, Пушкин, Крылов, Грибоедов, Вяземский и другие.

На балу в доме Лавалей произошло столкновение между Лермонтовым и молодым Барантом. Виновницей столкновения считали в свете M, А. Щербатову, но характерно, что спор завязался, как об этом свидетельствует Е. П. Ростопчина, из-за смерти Пушкина и ответственности француза Дантеса за убийство великого русского поэта. В ответ на слова Баранта, что он вызвал бы Лермонтова на дуэль, если бы находился во Франции, поэт отвечал: "В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и русские меньше других позволяют оскорблять себя безнаказанно". Барант вызвал Лермонтова.

Дуэль состоялась 18 февраля за Черной речкой на Парголовской дороге, неподалеку от места трагической дуэли Пушкина. Секундантом Лермонтова был А.А.Столыпин (Монго), со стороны Баранта - граф Рауль д'Англес. Сначала дуэль происходила на шпагах. Но после первого же выпада Лермонтова у его шпаги переломился конец, а Барант успел слегка задеть локоть Лермонтова. Перешли на пистолеты: Барант стрелял первым и промахнулся. Лермонтов выстрелил в сторону, Этим дело и кончилось. Противники разъехались.

Ростопчина Е. П. Акварель П. Ф. Соколова. 1840-е гг.

Дуэль вызвала в Петербурге разноречивые толки. Неблаговидную роль во всей дуэльной истории сыграла какая-то сплетня, пущенная женой русского консула в Гамбурге Терезой фон Бахерахт, впоследствии довольно известной писательницей, выступавшей в немецкой и французской печати. В начале марта городские слухи о поединке дошли до Николая I. Несмотря на обостренные отношения с правительством Луи-Филиппа, царь, Бенкендорф и министр иностранных дел Нессельроде решительно стали на сторону Баранта.

6 (18) марта графиня М. Д. Нессельроде писала своему сыну: "Со вчерашнего дня я в тревоге за Баранта, которого люблю; у сына его месяц тому назад была дуэль с гусарским офицером: дней пять только это стало известно. Государь сказал моему мужу, что офицера будут судить, а потому противнику его оставаться здесь нельзя. Это расстроит семью Барантов, а потому тяжело для твоего отца. Напрасно Барант тотчас не сказал ему об этом: он бы посоветовал ему тогда же услать сына".

Командир лейб-гвардии Гусарского полка генерал- майор Н. Ф. Плаутин, получив прямое указание императора, не мог уже ограничиться объяснениями, которые в ответ на его запрос были даны Лермонтовым в письме, написанном еще в конце февраля. 10 марта поэт был арестован и предан военному суду за "недонесение о дуэли". Характерно, что военно-судное дело вела специально учрежденная комиссия при кавалергардском полку, в котором в 1836-1837 годах служил Дантес.

Арестованного Лермонтова сначала содержали в Ордонанс-гаузе (ныне Садовая ул., дом № 3). Затем перевели его на Арсенальную гауптвахту на Литейном проспекте, но вскоре возвратили опять в Ордонанс-гауз.

А. А. Столыпин (Монго) не счел возможным скрывать свою причастность, к поединку и 12 марта сообщил Бенкендорфу о том, что был секундантом Лермонтова. Через три дня последовал приказ и об аресте Столыпина. Но Барант и его секундант оставались на свободе, как лица, пользующиеся дипломатической неприкосновенностью.

Официальное показание Лермонтова, что он стрелял в сторону, задело Баранта. Отрицая справедливость показаний противника, Барант открыто выражал в обществе свое недовольство. Друзья сообщили Лермонтову о поведении Баранта. 22 марта арестованный Лермонтов пригласил его к себе на Арсенальную гауптвахту для объяснений. Это свидание значительно осложнило положение подсудимого. Ему было предъявлено дополнительное обвинение в попытке вторично вызвать Баранта. Тотчас после свидания на гауптвахте Б