Кавказское окружение Лермонтова в альбомах современников (А. В. Корнилова)

Альбомы широко бытовали в среде, окружавшей Лермонтова. Рисовали и товарищи поэта по Школе кавалерийских юнкеров, и царскосельский гусар Константин Булгаков, и кавказские сослуживцы А. Н. Долгорукий, Г. Г. Гагарин, Д. П. Пален.

"Летучие листки" - несколько карандашных штрихов и два-три мазка акварели, брошенные на альбомную страницу, - не претендовали на значение художественных произведений. Они ценились как память о былых встречах и минувших событиях. Их рисовали в лазарете Школы, на арсенальной гауптвахте, в походной палатке или при свете бивуачного костра. Историческим пейзажем становились в набросках Г. Г. Гагарина и П. И. Челищева горы Сванетии и долины Кахетии; места, где форсированным маршем проходили эскадроны нижегородских драгун и роты тенгинских пехотинцев, где при горной речке Валерик произошло кровопролитное сражение, в котором участвовал Лермонтов.

Чаще всего альбомные страницы заполнялись портретами. Это были портреты сослуживцев поэта, его друзей и врагов. Они являлись в простреленных фуражках у пушечных лафетов, у дымящихся полевых котлов, на увитых диким виноградом галереях тифлисских домов. С живой непосредственностью, свойственной альбомным наброскам, воссоздавались среда и обстановка, которые окружали Лермонтова.

Особое предпочтение отдавали шаржированным изображениям. Любили обыгрывать забавные ситуации, недостаточно счастливые внешние данные окружающих. Официальная репутация в таких случаях отступала на второй план. "Табель о рангах" "переворачивалась": тот, кто стоял на высшей ступени служебной иерархии и был, что называется, на виду, расплачивался дороже. Командующему корпусом подчас доставалось больше, нежели безусому молодому офицеру. Начальник штаба командующего войсками Кавказской линии полковник А. С. Траскин, командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал Г. В. Розен, "покоритель Тавриза" сенатор князь Эристов были адресатами многочисленных эпиграмм и карикатур, хотя от этих людей зависели судьбы многих, и в том числе Лермонтова.

Приехав на Кавказ, Лермонтов застал конец управления барона Г. В. Розена. В Тифлисе в то время словно соединялись Азия и Европа. Политику главнокомандующего отличали примирительные тенденции. Розен постоянно стремился наладить отношения русских о горцами. Лавирование между национальным грузинским элементом (зятем барона был грузинский князь Дадиани) и русскими стало настолько очевидно, что высмеивалось в шаржированных рисунках, бытовавших среди тогдашнего тифлисского офицерства и чиновничества.

В альбоме П. И. Челищева Розен представлен как некая уравновешивающая фигура. Справа от него поднимается мощный цоколь нового здания с колоннами - присутственные места, а вдали, на горе, виднеется силуэт древней грузинской церкви.¹

¹ (ГЛМ, Альбом П. И. Челищева, инв. № 2469/36. Акварель, Тифлис, 1836.)

Несостоятельность русского бюрократического аппарата отравилась в другой карикатуре на Розена, остроумно надписанной: "Хорошо женился, да худо расплатился".¹ Надпись звучит, как эпиграмма, а карикатура сделана, очевидно, уже после смещения Розена с должности главнокомандующего. Причину усматривали в злоупотреблениях, которые связывали не столько с именем барона, сколько с именем его жены. Баронессе Розен приписывали сомнительные доходы от продажи должностей и чинов русской административной миссии в Грузии.² О самом Розене современники отзывались положительно. Это сказалось и в рисунке Челищева, несмотря на его шаржированный характер. Положительностью веет от спокойной позы и солидной фигуры барона, опирающегося на палку, от его гладко выбритых щек и аккуратно подстриженных усов.

¹ (ГЛМ, Альбом П. И. Челищева, инв. № 2469/4. Рисунок, карандаш.)

² (ИРЛИ, ф. 524, оп. 3, ед. хр. 33, л. 111-113.)

"В доме барона Розена, - вспоминал К. X. Мамацев, - могли бывать только высшие генералы и красивые молодые юнкера".¹ Можно думать, что среди офицеров, появлявшихся у Розенов, был и товарищ их сына, поэт Лермонтов. Генерал принимал в нем участие и стремился ускорить его возвращение в Петербург.²

¹ (ИРЛИ, ф. 524, оп. 3, ед. хр. 33, л. 111-113.)

² (Ашукина-Зенгер М. О воспоминаниях В. В. Боборыкина о Лермонтове.- В кн.: Литературное наследство, т. 45-46. М., 1948, с. 746-749.)

Другим влиятельным лицом, причастным к судьбе Лермонтова и служившим неиссякаемым источником карикатур, был начальник штаба командующего войсками Кавказской линии полковник А. С. Траскин. Поэт встречался с ним зимой 1840-1841 гг. в Ставрополе в доме генерала П. X. Граббе. "За обедом всегда было довольно много лиц, но в разговорах участвовали Граббе, муж и жена, Траскин, Лев Пушкин, бывший тогда майором, поэт Лермонтов и я, и иногда еще кто-нибудь из гостей", - вспоминал А. И. Дельвиг.¹

¹ (Дельвиг А. И. Полвека русской жизни, т. 1. М. -Л., 1930, с. 304.)

А. С. Траскин. Рисунок из альбома П. А. Урусова. 1839-1841

Застольный собеседник Траскина, обращавшийся к нему и по служебным делам, Лермонтов, вероятно, знал и о множестве карикатур, мишенью которых был полковник. Необыкновенная тучность этого еще молодого тридцатидвухлетнего человека стала предметом насмешек всего Кавказского корпуса. "История болезни" - нездоровой полноты Траскина - легко прослеживается в серии шаржированных набросков начиная с 1820-х и кончая 1840-ми годами.¹ То со спины, то в фас, то в профиль изображали рисовальщики его тяжеловесную фигуру, по-разному обыгрывая одни и те же детали.

¹ (Воспроизведено: Литературное наследство, т. 58. М., 1952, с. 417; нание - сила, 1974, № 3, с. 42.)

На одной из карикатур Траскин представлен в виде сидящей громады. Уперев руки в живот и широко расставив ноги, этот колосс застыл, устремив неподвижный взор в пространство. Его мундир расстегнут, ибо не сходится, эполеты поднялись кверху и стиснули толстые щеки.

Сходное внешнее впечатление, производимое начальником штаба на своих подчиненных, отмечалось и мемуаристами. "Полковник Траскин, человек до такой степени ожиревший, - писал в своих записках К. X. Мамацев, - в нем было около десяти пудов весу: не знали, на какую лошадь его посадить. По огромной тучности и неуклюжести, для полковника Траскина нужна была лошадь в одно и то же время смирная и сильная; с трудом нашли такую лошадь. Кроме того, полковник Траскин, изнеженный до невероятности, не мог поместиться в обыкновенной палатке, для него везли огромную калмыцкую кибитку на нескольких повозках. Полковник Траскин, еще молодой человек, никуда не годился как воин и в звании начальника штаба у Граббе только мог заявить себя тем, что он съедал чуть не целого теленка в обед...".¹

¹ (ИРЛИ, ф. 524, оп. 3, ед. хр. 33, л. 311-312.)

Молва о "воинских доблестях" начальника штаба получила отголосок и в шаржированных альбомных зарисовках. Одна из них, находящаяся в альбоме из собрания Государственного Литературного музея, изображает Траскина на позиции при Ахульго.¹ Надвинув на лоб фуражку, энергично размахивая руками, полковник отдает приказания вытянувшемуся в струнку офицеру.

¹(ГЛМ, Альбом П. А. Урусова, инв. № 33694/123. Рисунок, карандаш.)

Смысл зарисовки был ясен участникам штурма Ахульго. Да и все, служившие в кавказской армии, вспоминали о нем как об одном из тех "жарких дел", которые стоили русским многих жертв и принесли победу, напоминавшую скорее поражение. К месту действия прибыли командующий войсками Кавказской линии и Черномории генерал Граббе начальник штаба Траскин. Подошли двенадцать артиллерийских батарей и восемнадцать тысяч солдат. Гору Ахульго, превращенную Шамилем в неприступную крепость, решено было взять штурмом. Чеченцы, укрытые в завалах и пещерах, встречали нападающих метким ружейным огнем. Тропинка, по которой поднимались русские, обстреливалась в каждой точке. Трупы солдат усеяли склоны холма. Только третий штурм увенчался успехом. За это время Шамиль успел скрыться, горцев в Ахульго не осталось. Победа оказалась пирровой. ¹

¹ (ИРЛИ, ф. 524, оп. 3, ед. хр. 33, л. 348-351.)

Винить в бессмысленной потере людей одного Траскина было несправедливо. Решение о штурме принимал военный совет. Тем не менее карикатура адресовалась только начальнику штаба. Шуточный стихотворный комментарий сопровождал рисунок:

Я горцев накажу. 
Ахульго пост возьму. 
Наборы всякий год 
Чеченцев истребляют род.1

¹ (Судя по манере наброска, автором карикатуры, по всей вероятности, был А. Н. Долгорукий. Рисунки с его подписью находятся на соседних страницах того же альбома. Стихотворный комментарий также свойствен манере рисовальщика. В белое поле листа Долгорукий любил вписывать четверостишия собственного сочинения (см.: Знание - сила, 1974, № 3, с. 41).)

Некоторое время спустя по поводу Ахульго иронизировали в доме Граббе. "Лермонтова я увидел в первый раз за обедом 6 января 1841 года,- вспоминал А. И. Дельвиг. - Он и Л. С. Пушкин много острили и шутили с женой Граббе <...>. Пушкин говорил, что все великие сражения кончаются на "о", как-то Маренго, Ватерлоо, Ахульго".¹

¹ (Дельвиг А. И. Полвека русской жизни, т. 1, с. 305.)

Карикатура, как известно, жанр односторонний, отнюдь но претендующий на объективное изображение. Естественно, что и серия карикатур на Траскина отражает в заостренном, гиперболическом виде отдельные черты его характера и внешности. Между тем последние исследования о нем как главе следствия о дуэли и смерти Лермонтова позволяют внести необходимые коррективы в понимание его личности.¹ Подобных коррективов, естественно, нельзя было ожидать от авторов альбомных карикатур, непосредственно подчиненных Траскину и находившихся под его командованием в период экспедиций 1838-1841 гг.

¹ (Вацуро В. Э. Новые материалы о дуэли и смерти Лермонтова. - Рус лит., 1974, № 1, с. 115-125.)

Летом 1840 г. Лермонтов по собственному желанию был командирован на левый фланг Кавказской линии и за свою редкую храбрость назначен начальником конных "охотников". Лагерь русских войск располагался тогда вблизи крепости Грозной. Небольшие отряды казаков уходили в разведку и по окончании дела вновь возвращались в крепость. В промежутках между рекогносцировками Лермонтов уезжал из Грозной по ставропольскому тракту в Пятигорск.

Ближайшее окружение поэта в это время составляли его сослуживцы по гвардии: знакомый ему по "кружку шестнадцати" гвардейский поручик А. Н. Долгорукий, поручики К. К. Ламберт, П. А. Урусов, И. Я. Евреинов. Вместе ходили они в цепи застрельщиков, вместе отдыхали потом па биваке в Грозной. "В Грозной в первых числах июля (1840 г. - А. К.) царствовало большое оживление, - передавал П. А. Висковатый рассказ Д. П. Палена, - сновали донские казаки с длинными пиками <...> палатки складывались на повозки, егеря готовились занять пикеты; моздокские линейные казаки возвращались с рекогносцировок; два горных орудия стояли на возвышении впереди отряда. Неподалеку от них, между спутанными конями, пестрою группою лежали люди в самых разнообразных костюмах: изодранные черкески порою едва прикрывали наготу членов, дорогие шемаханские шелки рядом с рубищами доказывали полное презрение владельцев к внешнему виду. На многих замечалось богатое и отлично держанное оружие. Оправы шашек и кинжалов блестели на ярком утреннем солнце, заливавшем местность"¹

¹ (Висковатый П. А. М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. М., 1891, с. 341.)

Бивак в Грозной видим мы и на одном из рисунков альбома П. А. Урусова.¹ Привычная обстановка военного лагеря: полотняные палатки, раскинутые на опушке леса, орудие, повернутое жерлом в сторону неприятеля, дозорная казачья вышка. Под рисунком надпись: "Евреинов, Долгорукий, Урусов и казак Лобов на биваке в Грозной. 1840 год". Перед палаткой гарцует на породистом скакуне поручик П. А. Урусов. На нем сюртук и холщовая фуражка, у пояса - сабля. Следом за ним едет Лобов. Мохнатая папаха, черкеска, ружье за спиной, на боку шашка: обычная боевая форма казака.² Поодаль, у офицерской палатки, - гвардейские поручики, приятели Лермонтова: долговязый И. Я. Евреинов, завернувшийся в длиннополый халат,³ А. П. Долгорукий в широких штанах, белой рубахе и шапочке-ермолке. Непринужденность поз и свободная, далекая от строго регламентированной форма офицеров говорят о привольной жизни в горном лагере, вдали от строгих блюстителей устава.

¹ (ГЛМ, Альбом П. А. Урусова, инв. № 33 694/113. Рисунок, карандаш.)

² (Небезынтересно, что рисовальщик сохранил для нас имя рядового казака кавказской армии. Обычно, если и делались портретные наброски солдат, то лица, представленные на них, оставались безымянными. Очевидно, Лобов был постоянным спутником офицеров в походах и на биваке.)

³ (Сведения об И. Я. Евреинове см. в статье Л. Н. Назаровой (с. 417-419))

"Возвращение из экспедиции Евреинова и Долгорукова из Червленой без гроша. Станция в Нуре. 21-го ноября 1840" - такова надпись к другому рисунку того же альбома.¹ Погоняя нагайкой усталую лошадь, еле плетется по дороге бравый гвардейский поручик. Вдали Долгорукий тянет за повод загнанного коня.

¹ (ГЛМ, Альбом П. А. Урусова, инв. № 33 694/118. Рисунок, перо.)

Те, кто хорошо знал изображенных и кому предназначалась карикатура, - сослуживцы, однополчане - не могли не заметить, что ноги одного из всадников так длинны, что тащатся по земле. По этому признаку знакомые легко узнавали И. Я. Евреинова.

Комизм, разумеется, не исчерпывался высмеиванием "гигантского роста" поручика, он заключался в самой ситуации, которая была хорошо понятна окружающим. За плечами удалых гвардейцев остались не только Большая и Малая Чечня, где проходила военная экспедиция, но и станица Червленая, известная своими красавицами казачками, "...каждый из молодых аристократов-богачей, приезжавших из Петербурга в экспедицию, считал своей обязанностью побывать в Червленой и поволочиться за казачками", - вспоминал М. Я. Ольшевский.¹ Никакие дорожные траты не могли нанести такого ущерба кошельку гвардейцев, как знаменитая своими Аксиньями и Степанидами станица. Об их красоте складывались стихи и песни. В альбомах Г. Г. Гагарина и П. И. Челищева сохранились их портреты. "Я никогда не предполагал, что могу встретить между простыми казачками типы такой изящной красоты",- писал художник Г. Г. Гагарин.²

¹ (Ольшевский М. Я. Записки. Кавказ о 1841 по 1866 год.- Руо" старина, 1893, т. 78, № 6, с. 594.)

² (Семенов Л. П. Лермонтов на Кавказе. Пятигорск, 1939, с. 133; сp.: Савинов А. Н. Г, Г. Гагарин. М., 1950, с. 32, рис. 16.)

Возвращение из экспедиции И. Я. Евреинова и А. Н. Долгорукого. Рисунок из альбома П. А. Урусова. 1840

Рисунки товарищей и однополчан поэта, сделанные в промежутках между боями осенней экспедиции 1840 г., были известны в офицерской среде. Надо думать, знал их и Лермонтов.

Карикатуры А. Н. Долгорукого чаще всего не имели прямого адресата. Излюбленным мотивом его рисунков были сюжеты с участием лошадей. И немудрено, стоило сойтись двум "кавказцам", как разговор непременно заходил о лошадях. Лихие скакуны, выносившие седоков из-под выстрелов, спасавшие им жизнь и уносившие из плена, воспевались в народных песнях и старинных легендах.

Золото купит четыре жены, Конь же лихой не имеет цены: Он и от вихря в степи не отстанет, Он не изменит, он не обманет, - имитирует Лермонтов черкесскую народную песню в романе "Герой нашего времени".

Известно, как любил поэт верховую езду. "Иногда по утрам Лермонтов уезжал на своем лихом Черкесе за город... Он любил бешеную скачку и предавался ей на воле с какой-то необузданностью. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, как головоломная джигитовка по необозримой степи, где он, забывая весь мир, носился как ветер, перескакивая с ловкостью горца через встретившиеся на пути рвы, канавы и плетни. Но при этом им руководила не одна только любительская страсть к езде, он хотел выработать из себя лихого наездника-джигита, в чем неоспоримо и преуспел, так как все товарищи его, кавалеристы, знатоки верховой езды, признавали и высоко ценили в нем столь необходимые по тогдашнему времени качества бесстрашного, лихого и неутомимого ездока-джигита", - сообщал В. И. Чиляев.¹

¹ (Чиляев В. И., Раевский Н. П. Из воспоминаний (в пересказа П. К. Мартьянова).- В кн.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1972, с. 322.)

Рисунки Лермонтова, изображавшие лошадей, находились в альбоме П. А. Урусова рядом с рисунками А. Н. Долгорукого.¹

¹ (См.: Пахомов Н. Ценная находка (Лермонтов и его окружение в альбоме П. Урусова). - Огонек, 1941, № 1, с. 14.)

"Лошадь П. Фрейтага", - делает надпись Долгорукий под беглым наброском.¹ Имя полковника Фрейтага упоминалось в тех же рапортах, что и имя Лермонтова. Во время похода 1840 г. Фрейтаг проявлял чудеса храбрости. Его породистая лошадь была предметом восхищения однополчан. Не раз спасала она своего хозяина от пуль чеченцев, переносила через бурную Сунжу и проходила опасными горными тропами. Надо думать, поэтому изображение лошади Фрейтага и украсило страницу альбома.²

¹ (ГЛМ, Альбом П. А. Урусова, инв. № 33 694/119. Рисунок, карандаш.)

² (Следует отметить, что в журнале военных действий в Чечне в 1840 г. генерал-лейтенант А. В. Галафеев писал: "под <...> поручиком князем Урусовым и лейб-гвардии гусарского полка поручиком князем Долгоруким ранены лошади, под обоими третьи в продолжение нынешней экспедиции" (ИРЛИ, ф. 524, оп. 3, ед. хр. 33, л. 40).)

Умение крепко и красиво сидеть в седле было не последним достоинством офицера. "Promenade a cheval. Le Gentleman est par terre"¹ ("Прогулка верхом. Джентльмен на земле") - названа рисовальщиком одна из сцен. Единственный участник ее - гордо выступающая лошадь. О судьбе незадачливого седока свидетельствуют лишь клубы пыли. И напротив, "satisfaction generale" ("всеобщее удовлетворение") вызывает у зрителей П. А. Урусов, с легкостью берущий высокий барьер.²

¹ (ГЛМ, Альбом П. А. Урусова, инв. № 33 694/98. Рисунок, перо.)

² (ГЛМ, Альбом П. А. Урусова, инв. № 33 694/27. Рисунок, перо.)

Блестящий кавалергард князь П. А. Урусов был одним из тех аристократов, к которым принадлежали многие Петербургские приятели Лермонтова, участники "кружка шестнадцати".¹ Поэт постоянно видел Урусова в Ставрополе и в отряде генерала Галафеева.

¹ (См.: Долгоруков П. Российская родословная книга, т. 1-2. СПб," 1854, с. 30; Герштейн Э. Судьба Лермонтова. М., 1964, с. 333; см. также: Лебединец Г. С. М. Ю. Лермонтов в битвах с черкесами в 1840 году.- Рус. старина, 1891, № 8, с. 367-368.)

Лошадь Фрейтага. Рисунок А. Н. Долгорукого. 1842

Вместе с Урусовым всюду путешествовал его альбом, находящийся ныне в собрании Государственного Литературного музея. Заключенный в истертый матерчатый переплет, этот "памятник прошедших лет" побывал в гостиных Москвы и Петербурга. Тогда на его страницах появились портреты Ю. Ф. Самарина, А. С. Хомякова, К. А. Булгакова, П. А. Вяземского, С А. Соболевского. Тот же альбом проделал путь по дорогам Кавказа. Портретные зарисовки сослуживцев и однополчан Лермонтова заполнили его листы в это время.

Характер набросков и манера их исполнения - самые разнообразные. Урусов, по всей вероятности, рисовальщиком не был и своей подписи ни под одним из рисунков не оставил. Скорее всего он лишь вел альбом, подбирал, вклеивал в него работы приятелей.¹

¹ (ГЛМ, Альбом П. А. Урусова, инв. № 33 694. Поступил в 1941 г. от И. С. Зильберштейна, купившего его у антиквара Шилова. Состоит из 59 листов: на 56 листах наклеены 156 рисунков, на трех листах рисунка сделаны непосредственно на альбомной бумаге (данные рукописной картотеки ГЛМ). Ср.; Пахомов Н. Ценная находка..., с. 14.)

Руке одного из них принадлежит портрет молодого офицера, в котором можно предположить изображение будущего секунданта на дуэли Лермонтова М. П. Глебова. Те же слегка раскосые глаза под темными разлетающимися дугами бровей, закругленный на конце нос и решительный подбородок; те же вьющиеся, зачесанные на косой пробор волосы и загнутые кверху усы, что и на известном акварельном портрете Глебова 1830-х годов. Поручик конной гвардии Глебов был участником галафеевской экспедиции и прошел Большую и Малую Чечню бок о бок с Лермонтовым и его приятелями-гвардейцами, так что закономерно предположить появление его портрета на странице альбома Урусова.¹

¹ (ГЛМ, инв. № 33 694/130. Рисунок, карандаш. Воспроизведение известного акварельного портрета М. П. Глебова см.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников, с. 256-257 (вкл.).)

'Всеобщее удовлетворение' (П. А. Урусов, берущий барьер). Рисунок из альбома П. А. Урусова. 1830-е годы

Портрет владельца альбома, его широкоскулое лицо со вздернутым носом и пышными усами, тщательно бритое в петербургский период и обросшее густой бородой на Кавказе, легко узнается и определяется по надписям к рисункам.¹ На одном из них, сделанном на привале в Темир-Хан-Шуре, Урусов изображен рядом с Лермонтовым.²

¹ (ГЛМ, инв. № 33 694/27, 113, 160. Рисунки: перо, карандаш.)

² (См.: Пахомов Н. Ценная находка..., с. 14; ср.: М. Ю. Лермонтов в портретах. М., 1941, с. 34 (вступ. статья И. С. Зильберштейна))

Богатая портретная галерея знакомых и однополчан, собранная Урусовым в его альбоме, не могла быть полной без изображения Лермонтова. Между тем такой зарисовки в альбоме не оказалось. Лермонтов появился лишь в групповом портрете.¹ Владелец альбома, очевидно, счел это недостаточным и поэтому вклеил на одну из страниц литографированное изображение поэта, сделанное с портрета художника К. А. Горбунова.²

¹ (См.: Пахомов Н Ценная находка..., с. 14.)

² (М. Ю. Лермонтов, Литография Е. И. Ковригина с последнего прижизненного портрета поэта работы К. Горбунова 1841 г., приложенная к изд.: Дамский альбом. СПб., 1844.)

Кавказское окружение Лермонтова предстает и в других рисунках современников. В этом отношении интересны не привлекавшие до сих пор внимания исследователей работы неизвестного художника, хранящиеся в собрании Государственного Эрмитажа.¹ Заключенные в темный кожаный портфель, акварели существенно пополняют, а отчасти и впервые вводят нас в иконографию ближайшего окружения Лермонтова.

¹ (Государственный Эрмитаж, Отдел истории русской культуры (далее - ГЭ, ОИРК), из собрания Историко-бытового отдела Государственного Русского музея. На портфеле надпись: "Папка-портфель Неизвестного. Кожаный портфель, в котором девять листов в пятнадцатью акварелями различных шаржированных портретов участников кавказской войны 1841 года. Подписи авторской нигде нет...", Все листы датированы и снабжены надписями, указывающими фамилию изображенного и место действия.)

Такова акварель с изображением беседующих подполковника Гвардейского генерального штаба барона Л. В. Россильона и подполковника П. П. Нестерова.¹ Оба были хорошо знакомы Лермонтову.

¹ (ГЭ, ОИРК, инв. № Э 3781. Акварель. 24.9 X 19. Нестерова поэт впервые увидел во Владикавказе в 1837 г. Под именем владикавказского полковника "Н" Лермонтов трижды упомянул его в романе "Герой нашего времени".)

Впрочем, в эти годы Нестеров был всего лишь капитаном. При жизни поэта получил он чин майора, и только в 1842 г. - полковника.¹

¹ (Русский биографический словарь, т. "Нааке-Накенский - Николай Николаевич старший". СПб., 1914, с. 254; Мануйлов В. А. Роман М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени". Комментарий. М.- Л., 1966, с. 135; Кусов Г. Поиски краеведа. Орджоникидзе, 1975, с. 63.)

Надо думать, Нестеров не случайно оказался прототипом приятеля Печорина. Окружающие видели в нем человека просвещенного. Владикавказская библиотека Нестерова содержала французские издания, и ею пользовались офицеры, служившие в крепости. Это была "замечательно симпатичная и образованная личность, - вспоминал о Нестерове А. М. Дондуков-Корсаков, - веселая натура его, доброта и обходительность привлекали к нему положительно всех. Не старых еще лет <...> он считался в то время старым кавказцем. Своею любезностью, гостеприимством он был положительно душою общества. Дом его открыт был для всех...".¹

¹ (Дондуков- Корсаков А. М. Мои воспоминания 1840-1844.- Старина и новизна, кн. 5. СПб., 1902, с. 202.)

В воспоминаниях современников "владикавказский полковник" предстает высоким, стройным и красивым офицером. В акварельном портрете 1841 г. это крупный, слегка отяжелевший человек в распахнутом сюртуке без эполет. На нем неформенные кавказского покроя штаны верблюжьего сукна. Ослепительно белая тонкая рубашка с отложным воротничком, холеные, загнутые книзу усы, гладко выбритые щеки и безукоризненно зачесанная каштановая шевелюра - все выдает натуру флегматичную, привыкшую к комфорту. Заложив руки в карманы, расставив ноги и меланхолически глядя на собеседника, выслушивает Нестеров обращенную к нему тираду.

"Ты понимаешь меня, mon bijou..."¹ - обращается к нему собеседник, барон Россильон. Слегка наставительный тон, назидательный жест руки, подтянутая фигура в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, говорят о педантичном и суховатом характере барона.

¹ (См. надпись чернилами в верхней части листа.)

Педантизм Россильона сказывался и в его отношении к Лермонтову. Старшему штабному офицеру было не по душе, что молодой поручик позволял себе отступления от формы: носил красную рубашку, не брил волосы на висках и под подбородком, как то полагалось по уставу, ел и спал вместе с солдатами. Во всем этом Россильон видел лишь желание пооригинальничать.

Лермонтов также не питал к нему симпатий. "Помню, как один в отсутствие другого нелестно отзывался об отсутствующем",- вспоминал А. Д. Есаков.¹

¹ (Есаков А. Д. М. Ю. Лермонтов. - Рус. старина, 1855, № 2,с. 474.)

Поэт встречал Россильона в Ставрополе у И. А. Вревского, постоянно виделись они в галафеевской экспедиции 1840 г. Во время долгой стоянки на Миатлинской переправе в палатке Россильона поручик артиллерии Д. П. Пален нарисовал карандашный портрет Лермонтова.¹

¹ (Висковатый П. А. Речка смерти. - Ист. вестн., 1835, кн. 19, с. 476.)

Акварельная зарисовка, изображающая Нестерова и Россильона, была сделана неподалеку от крепости Грозной в местечке Казах-Кичу в октябре 1841 г.¹ Год назад здесь воевал Лермонтов. За это время мало что переменилось: люди остались те же, а "экспедиция 1841 года началась, как и в предшествующие годы, только с меньшей энергией", писал К. X. Мамацев.²

¹ (См. надпись чернилами в нижней части листа.)

²