Лермонтов в переписке Карамзиных

Лермонтов и Карамзины (В. А. Мануйлов)

Стихотворение Лермонтова "Смерть поэта" - самый смелый и гневный отклик в русской литературе на трагическую гибель Пушкина. Этот самый ранний по времени и наиболее значительный в общественно-политическом отношении поэтический отклик двадцатидвухлетнего Лермонтова всколыхнул всю читающую Россию и прозвучал громче всех других голосов старших современников - Жуковского, Кюхельбекера, Баратынского, Тютчева и многих других. Почти безвестный в ту пору в литературном кругу наследник и продолжатель дела Пушкина к этому времени прошел уже большую часть напряженного творческого пути, но лишь за несколько первых дней февраля 1837 г. получил всеобщую известность и признание. Прав был В. А. Соллогуб, заявивший: "Смерть Пушкина возвестила России о появлении нового поэта - Лермонтова". Теперь мы знаем, что юный Лермонтов с начала 1830-х годов уже был готов для поэтического и гражданского подвига.

 За дело общее, быть может, я паду, 
 Иль жизнь в изгнании бесплодно проведу, -

писал он в стихотворении "Из Андрея Шенье", перекликавшемся с элегией Пушкина "Андрей Шенье" (1825).

Задолго до того как стихотворение Лермонтова было впервые полностью опубликовано в "Полярной звезде" Герцена и Огарева в Лондоне в 1858 г.,¹ оно распространялось в России в тысячах списков и сохранялось в памяти " нескольких поколений.

¹ ("Полярная звезда на 1856 год" вышла в 1858 г.)

Впервые же дни февраля 1837 г. через С. А. Раевского и A. А. Краевского стихи "Смерть поэта" дошли до друзей Пушкина B. А. Жуковского, П. А. Вяземского, В. Ф. Одоевского, П. А. Плетнева, А. И. Тургенева, до семейства покойного историографа Н. М. Карамзина. 2 февраля А. И. Тургенев записал в дневнике: "К Жуковскому... Стихи Лермонтова прекрасные". Тургенев через несколько дней оказался в Тригорском и, проводив гроб поэта в Святогорский монастырь, прощаясь с П. А. Осиповой 6 февраля, обещал ей прислать стихи Лермонтова.

В это время друзья Пушкина в лучшем случае знали Лермонтова только понаслышке. Характерно, что Софья Николаевна Карамзина, 10 (22) февраля посылая брату Андрею за границу стихотворение "Смерть поэта" (без последних шестнадцати стихов) и восхищаясь им, смогла сообщить только, что автор этих "прекрасных стихов", в которых "так много правды и чувства", "некий господин Лермонтов, гусарский офицер".¹

¹ (Фамилия поэта написана по-русски во французском контексте этой части письма (см.: Пушкин в письмах Карамзиных 1836-1837 годов. Под ред. Н. В. Измайлова. М. - Л., 1960, с. 174). Любопытно, что Александр Николаевич Карамзин в письме к брату 17 февраля (1 марта), упоминая "прекрасное" стихотворение "Смерть поэта", называет его автора "гусаром Лерментовым" (там же, с. 182).)

Стихотворение Лермонтова С. Н. Карамзина приводит без каких-либо разночтений по беловому автографу, сохранившемуся в бумагах В. Ф. Одоевского (ГИБ).¹

¹ (Такое предположение высказал впервые И. Л. Андроников, а затем оно поддержано в издании "Пушкин в письмах Карамзиных. . .", с. 395.)

Вопрос о личном знакомстве Лермонтова с Пушкиным до сих пор нельзя считать достаточно проясненным, несмотря на определенное заявление А. П. Шан-Гирея: "Лермонтов не был лично знаком с Пушкиным, но мог и умел ценить его".¹ Теперь мы можем сказать, что Лермонтов встречал многих знакомых великого своего предшественника и учителя и через них был хорошо осведомлен о жизни н положении Пушкина в петербургском обществе, особенно в годы перед его гибелью. Не будучи лично знаком с Пушкиным, не раз видел его в Москве и Петербурге на улице, в театрах, в книжных магазинах, в общественных местах. Но с кругом близких друзей Пушкина до отъезда 19 марта из Петербурга в первую кавказскую ссылку Лермонтов не успел познакомиться.

¹ (Рус. обозр., 1890, кн. 8, с. 739; ср.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников М., 1972, с. 42.)

Следует напомнить, что Лермонтов был арестован между 17 и 23 февраля и содержался в одной из комнат верхнего этажа Главного штаба, а затем с 27 февраля находился под домашним арестом в квартире Е. А. Арсеньевой до отъезда в Москву и на Кавказ. В доме на Садовой улице, где были написаны стихи "Смерть поэта", А. А. Краевскому в первых числах марта удалось навестить Лермонтова. Не исключено, что именно в эту встречу он получил от поэта для "Современника" текст "Бородина", опубликованный в шестом томе (№ 2) журнала, разрешенного к печати 2 мая и вышедшего в свет в конце июля 1837 г.

Таким образом, когда Лермонтов вернулся с Кавказа в Петербург, друзья Пушкина могли оценить его дарование не только по стихотворению "Смерть поэта", но и по "Бородину".

Важнейшим событием в истории сближения Лермонтова с кругом ближайших друзей Пушкина, и в частности с семейством Карамзиных, было его личное знакомство с В. А. Жуковским, а через него и с П. А. Вяземским, сводным братом вдовы историографа, Е. А. Карамзиной. "Жуковский хотел видеть Лермонтова, которого ему и представили,- вспоминал А. 11. Шан-Гирей.- Маститый поэт принял молодого дружески и внимательно и подарил ему экземпляр своей "Ундины" с собственноручной надписью".¹

¹ (Рус обозр., 1890, кн. 8, с. 745; ср.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников, с. 44.)

В одну из следующих встреч, в первой половине февраля 1838 г., Лермонтов вновь посетил В. А. Жуковского и передал ему по его просьбе текст "Тамбовской казначейши". Жуковский прочел эту поэму вместе с П. А. Вяземским, им она понравилась, и было решено ее напечатать в ближайшем номере "Современника" (т. 11, № 3). А 30 апреля в "Литературных прибавлениях" к "Русскому инвалиду" А. А. Краевский опубликовал "Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова".

Пребывание в лейб-гвардии гусарском Гродненском полку под Новгородом в Селищенских казармах ненадолго оторвало поэта от столицы. 14 мая 1838 г. он вернулся в лейб-гвардии гусарский полк, расквартированный в Софии, примыкавшей к Царскому Селу. Отсюда 8 июня поэт писал своему другу С. А. Раевскому, пострадавшему за распространение стихов "Смерть поэта": "Я здесь по-прежнему скучаю: как быть? покойная жизнь для меня хуже. Я говорю покойная, потому что ученья и маневры производят только усталость. Писать не пишу, печатать хлопотно, да и пробовал, но неудачно" (6, 445).

Возможно, что здесь речь идет о трудном прохождении через цензуру "Тамбовской казначейши", которая была разрешена только 1 июля и появилась в "Современнике" со значительными пропусками.

К осени 1838 г. Лермонтов был едва ли не самым известным молодым поэтом в России, но не был профессиональным литератором, как Пушкин или Гоголь, хотя с каждым годом все более стремился порвать с военной службой п даже издавать свой собственный журнал. Повседневная жизнь гвардейского офицера тяготила его, и, неудовлетворенный своим положением, он, по собственному признанию, "кинулся в большой свет" (6, 46, 740). Вместе со своими сослуживцами по гусарскому полку он появляется на всевозможных царскосельских гуляньях, балах и праздниках.

Семейство Карамзиных, как обычно, лето 1838 г. проводило в Царском Селе, на одной из дач в Китайской деревне ("в Китае"). По вечерам молодежь встречалась в Ротонде, сооруженной Ч. Камероном для придворных балов, и вот тут в пятницу, 2 сентября, Екатерина Андреевна и ее падчерица Софья Николаевна Карамзины, вероятно не впервые, увидели Лермонтова, и Екатерина Андреевна попросила одного из гусарских офицеров представить ей поэта. В тот же вечер, как мы знаем из письма Софьи Николаевны ее сестре Екатерине Николаевне Мещерской от-7 сентября в Москву (1), С. Н. Карамзина "вальсировала с Лермонтовым".

Софья Николаевна, к сожалению, не сообщает, кто именно представил им Лермонтова. Возможно, это был кто-то из "семейных танцоров", завсегдатаев дома Карамзиных и в то же время сослуживцев Лермонтова: С. Д. Абамелек (осенью 1838 г. он чаще остальных упоминается вместе с Лермонтовым в письмах Софьи Николаевны), О. Ф. Герздорф или ближайший друг и двоюродный дядя Лермонтова А. А. Столыпин (Монго).

В тот вечер Е. А. Карамзина пригласила Лермонтова к себе на дачу 5 сентября, в понедельник, в день именин дочери Лизы, которая только год как стала "выезжать" и появляться на балах.

В письме от 7 сентября (1) Софья Николаевна делится своим первым впечатлением от знакомства с Лермонтовым и, как некоторые современники, отмечает его сходство с А. С. Хомяковым. Затем она сообщает о днях, предшествовавших именинам Лизы, и о многолюдном семейном празднике на их даче в Китайской деревне.

Письма С. Н. Карамзиной к сестре Екатерине Николаевне Мещерской создают яркую картину летнего времяпрепровождения царскосельского общества. Софья Николаевна увлекалась верховой ездой и прогулками, чаще всего в сопровождении знакомых гвардейских офицеров, которые знали Карамзину как отличную наездницу. В ее письмах 1830-х годов часто идет речь о лошадях и верховых поездках. П. А. Вяземский посвятил ей стихотворение "Прогулка в степи", обращенное к любимому коню. В дни начала знакомства с Лермонтовым Карамзины были очень заняты подготовкой к празднику в дворцовом манеже - своеобразному маскараду наездников и наездниц ("карусели"). Один из таких праздников изобразил работавший в то время при дворе известный французский живописец Орас Верно на большом полотне "Царскосельская карусель" (1843).¹

¹ (Подлинник - в запасниках пушкинских дворцов-музеев. Имеется отличная гравюра с этого полотна на листе большого формата.)

Вместе с тем у Карамзиных готовились к домашнему спектаклю, для которого выбрали водевиль Скриба и Мазера "Карантин" и второй водевиль, название которого не установлено.

Любопытно, что Лермонтова сразу же пригласили принять участие в "карусели" и в спектакле, и он охотно согласился. Однако 22 сентября по приказанию великого князя Михаила Павловича Лермонтов за появление на разводе с детской игрушечной саблей был посажен под арест и потому на другой день не мог явиться па очередную репетицию. По словам Софьи Николаевны, Лермонтов исполнял в двух водевилях главные роли, а в "карусели" должен был участвовать в паре с Лизой Карамзиной.1

¹ (М. Н. Лонгинов в "Заметках о Лермонтове" ошибочно относит этот эпизод к весне 1839 г., а также упоминает о втором подобном случав в августе того же 1839 г., когда великий князь Михаил Павлович будто бы арестовал Лермонтова на балу в Ротонде "за неформенное шитье на воротнике и обшлагах вицмундира" (Рус старина, 1873, № 3, с. 388; ср.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников, с. 156-157).)

Подробно описанная Софьей Николаевной в письме от 27 сентября "карусель" состоялась в пятницу 23 сентября в манеже, а спектакль - на даче Карамзиных в воскресенье 25 сентября. "Поскольку бедного Лермонтова не было, кавалером у Лиз был другой гусар, некий Реми" (см. соответствующее примечание к письму 2).

Лермонтов отсидел под арестом 21 день и во вторник 11 октября по железной дороге отправился в Петербург на свидание с бабушкой. Он ехал вместе с Софьей Николаевной и С. Д. Абамелеком. В письме к сестре от 13 октября (3) С. Н. Карамзина называет это "путешествие" "очень приятным".

Вскоре Карамзины перебираются на зиму в город, и Лермонтов, часто приезжая в столицу, становится верным другом семейства Карамзиных, и особенно Софьи Николаевны, которая была старше его на двенадцать лет.

По тогдашним понятиям, женщина 34-35 лет считалась немолодой, достигшей "бальзаковского возраста", хотя многие из светских женщин именно в этом возрасте находились в расцвете физических и духовных сил. Именно так чувствовала себя Софья Николаевна. Как будто оправдываясь в чем-то, она писала 1 августа 1839 г. сестре: "Мне нужно было бы копаться в самых сокровенных уголках души, чтобы найти там причины для недовольства своей судьбой,- и даже тогда я могла бы противопоставить этому чувству неизменно хорошее здоровье, душевную ясность, совершенно не зависящую от моей воли, и вытекающие отсюда тысячи радостей, которые мне доставляет каждый день; я просыпаюсь всегда веселой, засыпаю всегда спокойной и довольной жизнью, - да и как же может быть иначе? Мое сердце переполнено живыми, счастливыми и истинными чувствами, потому что все они сосредоточены на моей семье, которая отвечает мне тем же <...>.

В другом уголке сердца, менее теплом, более обширном, - те приятные интересы, сосредоточенные на светской жизни, которые называются дружбой или привязанностью; они скрашивают существование, и в них я никогда не находила ни неблагодарности, ни разочарования, потому что я никогда и не искала в них ничего, кроме взаимного благожелательства, как платы за минутное развлечение".¹

¹ (КОГА, ф. 531, оп. 1, ед. хр. 14, л. 10-11 об. (подлинник по-французски).)

Чуткий и впечатлительный поэт, так часто чувствовавший себя отчужденно в светском обществе, был очарован душевной ясностью, непосредственностью и доброжелательством Софьи Николаевны. Даже известный своей злоречивостью Ф. Ф. Вигель говорил ей: "Не иначе как вы владеете неким притягательным талисманом; из всех знакомых мне женщин вас любят больше всех - а между тем вы многих обижали, одних по необдуманности, других по небрежности".¹

¹ (КОГА, ф. 531, оп. 1, ед. хр. 14, л. 10-11 об. (подлинник по-французски).)

Лермонтов не был "ранен" С. Н. Карамзиной, но ее приветливость, ее тепло согревали его "среди ледяного, среди беспощадного света". Лермонтов делился с Софьей Николаевной своими творческими замыслами и бывал у Карамзиных не только по вечерам как посетитель их знаменитого салона, но запросто, по-домашнему, в дневные часы.

В 1838 г. хозяйке дома Екатерине Андреевне Карамзиной, урожденной Колывановой, внебрачной дочери князя А. П. Вяземского, было 58 лет. С 1817 по 1837 г.- два десятилетия - Пушкин относился к жене Н. М. Карамзина с благоговением и восхищением, и это еще в большей степени связывало Лермонтова с домом Карамзиных. И мудрая, добрейшая Екатерина Андреевна по-матерински любила Лермонтова, ее нисколько не смущала дружба падчерицы с молодым поэтом.

Несмотря на всеобщее уважение и даже преклонение, которым была окружена Екатерина Андреевна, хлопотливой хозяйкой и распорядительницей салона была Софья Николаевна, а в доме господствовала молодежь, судьбами которой была озабочена Екатерина Андреевна, Старшему Андрею, было двадцать пять лет, Александру - девятнадцать, Лизе - семнадцать. Шумная веселость и беззаботность молодых членов семьи также привлекала Лермонтова, не меньше чем задушевные беседы с Софьей Николаевной. Здесь "смирялась души его тревога", здесь он чувствовал себя в родном доме.

Вечера в салоне Карамзиных сближали Лермонтова с избранным просвещенным петербургским обществом, с известными писателями 1830-х годов: В. Ф. Одоевским, П. А. Вяземским, В. А. Соллогубом, И. П. Мятлевым, Е. П. Ростопчиной и другими.

Осенью и зимой, постоянно приезжая в Петербург из Софии, предместья Царского Села, где был расквартирован лейб-гвардии гусарский полк, иногда даже несколько раз на неделе, Лермонтов бывал у Карамзиных за обедом пли вечером. В "Летописи жизни и творчества Лермонтова" учтено много таких дат. Нет никаких сомнений в том, что подобных посещений было гораздо больше, но даже и те, которые нам известны, вряд ли целесообразно здесь перечислять. Только в конце октября 1839 г. в дневнике А. И. Тургенева отмечено присутствие Лермонтова на обеде в день 25-летня Андрея Карамзина, 24 октября. Затем 27 числа, после балета с участием Тальони, Тургенев, Вяземский, М. П. Валуева и Лермонтов отправляются к Карамзиным. На другой день вечером Тургенев снова встречается с Лермонтовым у Карамзиных.

"Самой остроумной и ученой гостиной в Петербурге была, разумеется, гостиная госпожи Карамзиной, вдовы известного историка, - писал В. А. Соллогуб, - здесь <...> царствовал элемент чисто литературный, хотя и бывало также много людей светских. Все, что было известного и талантливого в столице, каждый вечер собиралось у Карамзиных; приемы отличались самой радушной простотой; дамы приезжали в самых простых платьях, на мужчинах фраки были цветные, и то потому, что тогда другой одежды не носили".¹

¹ (Соллогуб В. А. Воспоминания. М.- Л., 1931, с. 302.- Свод свидетельств современников о салоне Карамзиных см. в статье Н. В. Измайлова "Пушкин и семейство Карамзиных" (Пушкин в письмах Карамзиных. . ., с. 22-30).)

Другой современник, А. И. Кошелев, рассказывает: "В карамзинской гостиной предметом разговоров были не философские предметы, но и не петербургские пустые сплетни и россказни. Литературы, русская и иностранная, важные события у нас и в Европе, особенно действия тогдашних великих государственных людей Англии - Каннинга и Гускиссона - составляли всего чаще содержание наших оживленных бесед. Эти вечера, продолжавшиеся до поздних часов ночи, освежали и питали наши души и умы, что в тогдашней петербургской душной атмосфере было для нас особенно полезно. Хозяйка дома умела всегда направлять разговоры на предметы интересные".¹

¹ (Рус. арх.. 1879, кн. 3, с 266.)

Несколько ярких страниц в своих воспоминаниях салону Карамзиных посвятила А. Ф. Тютчева, дочь поэта Ф. И. Тютчева: "Серьезный и радушный прием Екатерины Андреевны, неизменно разливавшей чай за большим самоваром, создавал ту атмосферу доброжелательства и гостеприимства, которой мы все дышали в большой красной гостиной. Но умной и вдохновенной руководительницей и душой этого гостеприимного салона была несомненно София Николаевна, дочь Карамзина от его первого брака с Елизаветой Ивановной Протасовой, скончавшейся при рождении этой дочери. Перед началом вечера Софи, как опытный генерал на поле сражения и как ученый стратег, располагала большие красные кресла, а между ними легкие соломенные стулья, создавая уютные группы для собеседников; она умела устроить так, что каждый из гостей совершенно естественно и как бы случайно оказывался в той группе или рядом с тем соседом или соседкой, которые лучше всего к ним подходили. У ней в этом отношении был совершенно организаторский гений. Я как сейчас вижу, как она, подобно усердной пчелке, порхает от одной группы гостей к другой, соединяя одних, разъединяя других, подхватывая остроумное слово, анекдот, отмечая хорошенький туалет, организуя партию в карты для стариков, jeux d'esprit¹ для молодежи, вступая в разговор с какой-нибудь одинокой мамашей, поощряя застенчивую и скромную дебютантку, одним словом доводя умение обходиться в обществе до степени искусства и почти добродетели".²

¹ (Словесную игру (франц.).)

² (Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. 1853-1855. М., 1928, с. 70-71; см. также: Аронсон М., Рейсер С. Литературные кружки и салоны. Ред. и предисл. Б. М. Эйхенбаума. Л., 1929, с. 162-170.)

Вряд ли кто-либо из многочисленных посетителей Карамзиных, засиживаясь до глубокой ночи в их уютной гостиной, догадывался, насколько уже в эти годы тяготила Екатерину Андреевну такая напряженная жизнь. В одном из писем к дочери Екатерине Николаевне она откровенно делилась своими огорчениями: "У нас слишком много развлекаются, и надобно, чтобы я тоже развлекалась со всей этой прелестной молодежью; о сыновья, сыновья! они так пекутся о том, чтобы доставить развлечение своей матери, но на самом деле не слишком полны забот о ней". Затем она сетует на Софью Николаевну: "Софи устраивает так, что, когда мы возвращаемся домой, наша гостиная наполняется людьми, которые засиживаются у нас допоздна; но, как ты можешь понять, меня беспокоит не бдение, а главным образом гости, с которыми нужно все время о чем-то беседовать. Когда Лиза выйдет замуж (если этот день когда-нибудь наступит), я уединюсь в тиши, столь привычной для тебя".¹

¹ (КОГА, ф. 531, ед. хр. 15 (письма от 8 сентября 1838 г. и 14 августа 1839 г.; подлинники по-французски).- Елизавета Николаевна так и но вышла замуж, в 1839 г. была назначена фрейлиной к императрицу и умерла в 1879 г. в шестидесятилетнем возрасте.)

Конечно, были свои затаенные огорчения и у Софьи Николаевны, которая, как мы видим, уверяла и себя и сестру в том, что она спокойно, безмятежно счастлива. На доверчивую дружбу Лермонтова она отвечала чем-то более глубоким и горячим. "Софья Николаевна решительно относится к Лермонтову", - сообщала А. О. Смирнова-Россет П. А. Вяземскому 14 марта 1839 г.¹ Это "решительное отношение" С. Н. Карамзиной к поэту замечали и другие близкие друзья - П. А. Плетнев, А. И. Тургенев. Следующей весной, в апреле, когда решалась участь Лермонтова после его дуэли с де Барантом, Смирнова писала Жуковскому: "Софья Николаевна за него горой и до слез, разумеется".²

¹ ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 2761; ср : Герштейн Э. Судьба Лермонтова. М., 1964. с. 208.

² (Рус. арх., 1902, кн. 2, с. 101.)

С. Н. Карамзиной приходилось постоянно встречаться R обществе и принимать у себя молодую вдову княгиню М. А. Щербатову, А. А. Оленину и А. О. Смирнову-Россет, с которым ir у Лермонтова складывались совсем другие отношения, особенно со Щербатовой. И встречи с этими приятельницами поэта не всегда были приятны Софье Николаевне. Так, в письме от 1 августа 1839 г. (9) она рассказала о том, как за обедом в Павловске у Щербатовой хозяйка дома спросила А. А. Оленину, пригласила ли она к себе на один из ближайших вечеров Софи. На этот совсем неудобный вопрос Софья Николаевна услышала ответ. "Нет, Софи было бы скучно, она любит побеседовать, а мы будем только смеяться и дурачиться друг с другом, будем беситься", на что Софье Николаевне пришлось сделать вид, будто она ничего не слышит. А затем как ни в чем не бывало Щербатова отвезла ее в своей карете домой, в Царское Село.

Вероятно, Лермонтов не всегда достаточно оберегал своего верного друга от подобных бестактностей приятельниц. Однаки Софья Николаевна прощала ему все и бесконечно была рада, когда слышала, что кто-то из уважаемых ею людей восторженно отзывался о даровании Лермонтова. В том же письме она сообщает, что Антонина Блудова сказала, что ее "отец очень ценит Лермонтова и почитает единственным из наших молодых писателей, чей талант постепенно созревает, подобно богатой жатве, взращиваемой на плодоносной почве, ибо находит в нем живые источники таланта - душу и мысль".

Почти за год до этого Лермонтов закончил первый кавказский вариант поэмы "Демон" и подготовил для В. А. Лопухиной так называемый лопухинский список (шестая редакция). 29 октября, в субботу, у Карамзиных Лермонтов читал новый текст поэмы. Софья Николаевна писала сестре об этом чтении: "Ты скажешь, что название избитое, но сюжет, однако, новый, он полон свежести и прекрасной поэзии. Поистине блестящая звезда восходит на нашем ныне столь бледном и тусклом литературном небосклоне" (5).

Весной пли в начале лета 1839 г. Софья Николаевна Карамзина дала свой знаменитый альбом Лермонтову, чтобы он вписал в него стихи. В нем, между другими записями, Лермонтов видел и стихотворение Пушкина "Три ключа", вписанное рукой великого поэта летом 1827 г. В понедельник 26 июня Лермонтов вернул Софье Николаевне этот драгоценный альбом со словами: "Когда все разойдутся, вы прочтете и скажете мне доброе слово". Владелица альбома поняла, что речь идет о стихотворении Лермонтова, посвященном ей. Однако Софья Николаевна не только не одобрила стихотворения, но воспользовалась предложением Лермонтова уничтожить стихи, если они покажутся неудачными. Посвящение показалось ей "слабым и попросту скверным", и Лермонтов подобрал вырванный из альбома и разорванный на мелкие клочки листок и сжег над свечой. Софья Николаевна довольно подробно пересказала в своем письме, написанном на другой день, содержание этого уничтоженного посвящения. Приговор избалованной и требовательной хозяйки альбома, вероятно, был слишком суров и несправедлив. Екатерина Андреевна была права, когда осудила этот "дерзкий и глупый" поступок и довела до слез Расстроенную падчерицу. Но если бы не этот эпизод, мы, вероятно, не имели бы другого, очень значительного и программного стихотворения Лермонтова, вписанного в альбом С. Н. Карамзиной через некоторое время после уничтожения первого посвящения.¹

¹ (Известны три альбома, принадлежавшие Софье Николаевне, Екатерине Андреевне и Владимиру Николаевичу Карамзиным. Они хранились у дочери Е. Н. Мещерской, графини Е. П. Клейнмихель. Публикации материалов и описание этих альбомов даны П. Е. Щеголевым и Б. Л. Модзалевским (см.: Пушкин и его современники, 1911, выи. 15, с. 27-33; 1917, вып. 28, с. 1-4, а также: Модзалевский Б. Из альбомной старины. - Рус. библиофил, 1916, № 6, с. 66-83; Рукою Пушкина. М. - Л., 1935, с. 645-646).)

Напомним эти стихи, известные по условному заглавию "Из альбома С. Н. Карамзиной", а заодно и историю их публикации. Стихотворение без последнего четверостишия впервые было напечатано вскоре после гибели поэта, в самом конце 1841 г., в "Русской беседе. Собрании сочинений русских литераторов, издаваемом в пользу А. Ф. Смирдина", во втором томе (цензурное разрешение- 10 декабря 1841 г.):

 Любил и я в былые годы, 
 В невинности души моей, 
 И бури тайные страстей 
 И бури тайные страстей. 
 Но красоты их безобразной 
 Я скоро таинство постиг, 
 И мне наскучил их несвязный 
 И оглушающий язык. 
 И бури шумные природы, 
 Люблю я больше год от году, 
 Желаньям мирным дав простор, 
 Поутру ясную погоду, 
 Под вечер тихий разговор.

Впервые опубликованное в таком виде стихотворение было подписано: "М. К). Лермонтов". Нет никаких сомнений в том, что С. Н. Карамзина понимала историко-литературное значение этого декларативного стихотворения Лермонтова, в известной мере перекликающегося с "Родиной", написанной в самом начале 1841 г. И несомненно, публикация в "Русской беседе" могла состояться только с ведома владелицы альбома, а может быть, в по ее желанию. Софью Николаевну не мог не порадовать восторженный отзыв Белинского в "Отечественных записках": "Какая простота и глубокость! Оборот мысли, фразы - все пушкинское...".¹

¹ (Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. 5. М., 1954, с. 595; ср : Отеч. зап., 1842, т. 20, № 1, отд. 6, с. 5.)

Только в 1916 г. Б. Л. Модзалевский опубликовал в "Русском библиофиле" заключительное четверостишие стихотворения "Из альбома С. Н. Карамзиной" с воспроизведением автографа. Это было особенно существенно, так как вскоре все три карамзинских альбома исчезли и местонахождение их не установлено. Публикация в "Русском библиофиле" дала возможность во всех последующих, уже советских изданиях сочинений Лермонтова печатать текст этого альбомного посвящения полностью.

Заключительная строфа по содержанию и тону резко отличается от первых трех. По определению Э. Г. Герштейн, Лермонтов "вместо "тайных бурь страстей", эфемерность которых он уже постиг <...> открывает новые радости-"поутру ясную погоду, под вечер тихий разговор". Этот образ успокоенности завершается примером уютного, изящного и веселого времяпрепровождения в узком дружеском кругу...":¹

¹ (Герштейн Э. Судьба Лермонтова, с. 204.)

 Люблю я парадоксы ваши, 
 И ха-ха-ха, и хи-хи-хи, 
 С<мирновой> штучку, фарсу Саши 
 И Ишки М<ятлева> стихи.

Все три имени упомянуты не случайно: в 1838-1840 гг. Лермонтов часто встречался, и не только в доме Карамзиных, с Александрой Осиповной Смирновой-Россет, Александром Николаевичем Карамзиным и Иваном Петровичем Мятлевым. В письмо к сестре от 26 июня 1839 г. С. Н. Карамзина говорила о "вольных анекдотах госпожи Смирновой и о шутках Александра" за чайным столом.¹

¹ (КОГА, ф. 531, ад. хр. 14, л. 2 об.)

По-видимому, в то же самое время, когда было написано посвящение С. Н. Карамзиной, Лермонтов вписал в альбом Смирновой стихотворение "В простосердечии невежды короче знать вас я желал". Следует обратить внимание на то, что это стихотворение датируется 1840 г., так как было опубликовано в "Отечественных записках" 1840 г. "(т. 12, № 10), подписанных к печати 14 сентября.

Второй из братьев Карамзиных, Александр Николаевич, Саша, был близок к кругу участников "Современника" и "Отечественных записок". Офицер лейб-гвардии конной артиллерии, он встречался с Лермонтовым не только в литературных кругах, но и в столичной гвардейской среде. В 1839 г. отдельной книжкой вы